Сайт Юрия Мацука Странник

главная

содержание

господа!... при
копировании материалов журнала Странник
ссылка на источник обязательна
!...

 

Уважаемые партнёры! вопросы о размещении вашей рекламы
strannik-tv@yandex.ru

 

Rambler's Top100

Начала наборного книгопечатания в Московской Руси

 

Анатолий ТРОФИМОВ
Размышления о начале книгопечатания на русских землях.

 

  “В древности те, кто умел следовать Пути, не просвещали народ, а оставляли его в
  невежестве. Когда народ много знает, им трудно управлять”.
                                                  Из книги “Даодэцзин”, глава 65, Китай, VI в. до н. э.

           Любой, кто интересуется Отечественной историей книгопечатания, рано или поздно обратит внимание на следующее суждение популярного толка: ”Аб высокасцi культуры Лiтоýска-Беларускай дзяржавы сьведчыць i вялiкi разьвiтак беларускага друку. Мы ведаем, што калi Заходняя Эýропа перажыла малакультурныя часы сярэднiх вякоý i начала сваю новую гiстарычную працу, то першай справай абуджанае культуры было адкрыцьце друку, а друк адкрыý для культуры шлях у шырокiя колы грамадзянства. У 1455 годзе Ян Гутэнберг у Нюрбэнзе надрукаваý Бiблiю. Толькi праз 28 год зьявiлася ý Кракаве (1483 г.) першая друкованая беларуская кнiга Цьветная Трыодзь, а праз 8 год (1492 г.) таксама ý Кракаве зьявiлася яшчэ другая кнiга Актоiх. Друкованая беларуская Бiблiя зьявiлася ý 1517 годзе. Раней за яе вышлi з друку толькi гутэнбергаýская Бiблiя (1455 г.) i чэская Бiблiя (1488 г.). Што датычыць да Масквы, то там першая друкованая славянская кнiга, Апостал, зьявiлася толькi ý 1573-м годзе, на 90 год пазьней ад першай друкованай беларускай кнiгi. Вельмi рана зьяýляюцца i беларускiя друкарнi. У Кракаве беларуская друкарня начала друкаваць у 1483 годзе, польская – на 22 гады пазьней, у 1505 годзе; у Вiльнi беларуская друкарня iснуе з 1525 году, а польская – з 1576 году, на 51 год пазьней. У Маскве друкарня начала працаваць з 1563 году, на 80 год пазьней за беларускую друкарню. Да ýсiх гэтых лiчбаý нам ня трэба нiчога дадаваць, бо яны гавораць самi за сябе”[1, с. 100-101].
           Казалось бы, явно упрощённый до банальности просветительский экскурс профессора В. М. Игнатовского не заслуживает не только анализа, но и какого-либо упоминания. Однако такое предположение глубоко ошибочно не столько из-за фактологических ошибок и очевидных натяжек, сколько по иным, более серьёзным взаимосвязанным причинам. Ведь за подобными “неискусными в разуме” расчётами – “хто там уперадзе, а хто ззаду” – просматривается качественно иной вопрос: ”Чем обусловлен весьма странный факт начала наборного книгопечатания в Московской Руси лишь около середины XVI века?”- то есть практически на сто лет позже, чем в Европе. Поиску непротиворечивого ответа на данный вопрос и посвящена данная статья.
           Сам по себе рассматриваемый вопрос не новый. Пожалуй, одним из первых о начале книгопечатания в Москве около 1553 года написал один из выдающихся зачинателей нового дела Иван Фёдоров в приложении к Апостолу 1564 года [2,с. 261; 3,с. 209]. Это сообщение друкаря пред тым невиданного согласуется с известными грамотами царя Ивана Грозного от 9 февраля и 22 марта 1556 года к новгородским дьякам: ”Послали мы в Новгород печатных дел мастера Марушу Нефедьева, приказали ему досмотреть камени…”(камни, пригодные для камнерезных работ) [3, с. 212]. Ремарка царя, что он послал “печатных дел мастера Марушу Нефедьева”, при всей лаконичности достаточно информативна. Так, из неё вытекает следующее.
          Во-первых, Маруша Нефедьев – лицо светское, так как для церковнослужителей того времени всегда указывался их церковный сан.
         Во-вторых, он относился к одному из средних слоёв, так как назван по имени и фамилии. А поскольку был отправлен с поручением самим царём, то наиболее вероятно, что он принадлежал к более знатной прослойке, примыкающей к родовитой знати.
          В-третьих, краткость характеристики Нефедьева – “печатных дел мастер” – явно свидетельствует о том, что как существо, так и особенности его ремесла были хорошо известны новгородским дьякам, адресатам царя. А это, в свою очередь, говорит о том, что на Руси книгопечатание как таковое уже не воспринималось как некая “заморская” диковинка, а было освоенным и привычным до обыденности делом.
          Справедливость этого подтверждается следующими известными эпизодами. Так, в отношении найденных ещё в XIX веке так называемых “анонимных изданий” – “Четвероевангелия”, Триоди “постной” и “цветной” и “Псалтыря” – отличающихся друг от друга размерами, графикой и элементами шрифтов, предполагается, что они изданы в 1553 – 1565-х годах, то есть начали издаваться за 10–11 лет до “Апостола” Ивана Фёдорова и Петра Мстиславца. При этом основанием для такой датировки анонимных изданий послужили их якобы ученические недостатки, неоправданные в полиграфии, такие как обилие вариантов шрифтовых знаков и неровность строк с правой стороны (отсутствие так называемой выключки) [3, с. 210-211], то есть старательная имитация графики рукописных книг [4, с. 66,84]. Последовательной имитацией рукописных книг считается и оригинальная техника набора с так называемым “перекрещиванием строк”, когда линия нижних выносных элементов верхней строки пересекает надстрочные знаки следующей строки [там же, с. 67]. Однако анализ данных выводов об анонимных изданиях позволяет совершенно иначе оценить ситуацию, касающуюся начала книгопечатания на Руси и, в частности, в Русском княжестве в составе Литвы.
          Так, рассматривая аргументацию исследователей, Л. И. Владимиров предположительно отметил: ”Очевидно, первопечатникам было предписано воспроизводить типографским способом просмотренный и апробированный митрополитом рукописный оригинал со всей возможной факсимильной точностью вплоть до размеров шрифта и конфигурации знаков. Возможно, это обстоятельство и объясняет, почему семь анонимных изданий отпечатаны пятью разными шрифтами – они точно имитируют шрифт соответствующего рукописного оригинала” [3, с. 213]. В целом прозорливое мнение учёного нуждается, тем не менее, в небольшом уточнении – набор узкошрифтного Четвероевангелия в этом плане, как известно, стоит особняком, так как он аналогичен набору славянских западных книг, выполненных без “перекрещивания строк”[4, с.84], характерного для остальных выявленных анонимных изданий. Последнее – это очевидно – ещё больше усложняет рассматриваемую ситуацию. Да, нельзя забывать и то, что среднешрифтное Четвероевангелие напечатано на другой бумаге (не французского, а немецкого происхождения).
          В попытках непротиворечиво объяснить все малопонятные особенности анонимных изданий исследователи пришли к мнению, что в “дофёдоровский” период книгопечатания в Москве либо в одной типографии работал не один мастер [4, с. 83-84; 3, с. 213], либо издания печатались не в одной типографии [3, с. 213], причём возможно и не в Москве, а в Новгороде [5,с.9].Тем самым из научного тумана выделено главное: к моменту выхода Апостола 1564 года в Московской Руси сложилась достаточно развитая книгоиздательская среда.
          Именно наличием развитой книгоиздательской среды можно объяснить ряд известных, но разрозненных и формально полу-невнятных сообщений. В частности, более понятной становится причина, почему именно в 1553 году “по повелению царя… и благословенно преосвященного Макария митрополита начали изыскивать мастерство печатных книг в год 61-й восьмой тысячи” [3, с. 209], ведь незадолго до этого, в 1547-48-х годах, произошла любопытная история с предприимчивым немцем из саксонского города Гослара Гансом Шлитте, на которой стоит остановиться подробнее из-за малоприметного, но редкостного по своей информативности штриха.
          Названный Ганс Шлитте принял, по данным Е. Л. Немировского (со ссылкой на кёнигсбергское издание 1810 года), поручение русского царя “привезти в наше государство…. мастеров и докторов, которые умеют ходить за больными и лечить их, книжных людей, понимающих латинскую и немецкую грамоту, мастеров,умеющих изготовлять броню и панцири, горных мастеров, знающих методы обработки золотой, серебряной, оловянной и свинцовой руды, людей, которые умеют находить в воде жемчуг и драгоценные камни, золотых дел мастеров, ружейного мастера, мастера по отливке колоколов, строительных мастеров, умеющих возводить каменные и деревянные города, замки и церкви, полевых врачей, умеющих лечить свежие раны и сведущие в лекарствах, людей, умеющих привести воду в замок, и бумажных мастеров” [4, с. 37]. В Германии он завербовал мастеров по 123-м профессиям (вот тебе и авантюрист по тому же Е. Л. Немировскому) и в том числе не только бумажного мастера и переводчиков, но и печатника, переплётчика и мастера по изготовлению карт [там же], которого исследователи почему-то представили как гравёра [там же; 3, с. 209]. Но столь впечатляющий контингент высококвалифицированных ремесленников (явно указывающий на какой-то план масштабного преобразования Русского государства) до Руси не доехал, так как Шлитте арестовали и бросили в тюрьму ещё в Любеке (главном городе дряхлеющего Ганзейского союза) и поэтому лишь немногим из них удалось попасть в Москву [3, с. 209]. И если интереснейший вопрос – кто конкретно из завербованных Шлитте мастеров смог добраться до Москвы – выходит за рамки рассматриваемого вопроса, то эпизод с Любеком будет рассмотрен несколько ниже. А пока уместно обсудить вышеназванный штрих, связанный с упоминанием мастера по изготовлению карт, так как эти мастера (уже в 1417 году антверпенские (это Нидерланды) ксилографы организовали свой цех) – звёздный момент в исто-рии книгопечатания в Европе.
          Дело в том, что упомянутые в царской грамоте мастера в XV веке в Европе назывались несколько иначе, например, в Лионе (Франция!) – “вырезатели карт”, а в Польше и того проще – “картовники” и лишь в позднее их стали называть “принтерами” (печатниками). А занимались эти вырезатели карт примерно с конца XIV века печатанием не книг, а преимущественно игральных карт, причём достаточно простым и известным способом печати – способом ксилографии [там же, с. 96]. Поэтому вопрос, с какой целью такого мастера пытались пригласить в Москву в середине XVI века, требует дополнительного изучения, тем более, что ксилография как способ печати на Руси был не только был давно известен, но и широко применялся, в частности, в процессе нанесения рисунка на ткань, причём в двух вариантах: либо в виде “выбойки” – изготовления ткани с окрашенным фоном, либо в виде “набойки” – изготовления ткани с окрашенным узором по некрашенному фону [4, с. 52].
          Правда, сам сюжет с “принтером” вскоре получил логическое продолжение. Уже в 1552 году по просьбе Ивана IV датский король Христиан III направил в Москву мастера Ганса Миссенгейма с типографскими принадлежностями, Библией, переведённой Лютером и другими книгами [6, с. 52]. Е. Л. Немировский, обстоятельно рассмотревший вопрос о “российском Гутенберге”[2, с. 243-251], отметил, что Ганс Мейссенгейм Богбиндер (это иная транскрипция имени Ганса Миссенгейма) был высокообразованный человек, имевший степень магистра (предшествовашей высшей – доктора наук), и состоял в переписке с крупнейшими умами Европы, в том числе и с Эразмом Роттердамским. Однако, после самого беглого ознакомления с привезёнными им книгами обнаружился их еретический характер, в связи с чем достаточно известный в датской истории "лютор“, кстати, в 1532 году ставший личным секретарём у свергнутого с престола короля Кристиана II (как не вспомить о дискуссии, что в 1509(?) – 1512 годах королевским секретарём у датского короля Иоанна I был Франциск Скорина), уже в 1554 году оказался в Копенгагене [6, с. 52; 2, с. 248, 249]. В этом впечатляющем сюжете обращают на себя два момента, требующие дополнительного рассмотрения.
          Первый из них касается термина “российский Гутенберг”, под которым в ряде публикаций фигурирует Богбиндер. И суть вопроса не в том, что к моменту выхода Апостола он уже умер у себя на родине [2, с. 249], а в том, что Миссенгейм Богбиндер в принципе не мог оказать положительного влияния на развитие книгопечатания в Москве, так как из-за своего “люторства” был без промедления отправлен обратно. Что касается уподобления его Гутенбергу, то и здесь всё, как говорится, “шито белыми нитками”. Суть ситуации предельно проста – в самой Европе (не говоря уже о Китае, в котором ксилографический способ печати был известен с VI века, а способ печати с наборных литер, то есть наборный, был изобретён кузнецом Би Шеном в середине XI века [7, с.238, 239]) первенство Генсфлейша цум Гутенберга как первопечатника [3, с. 97] оспаривается в ряде стран. Так, претендентами на изобретение книгопечатания называют ювелира Прокопа Вальдфогеля из Праги, работавшего в 1444-1446 годах в Авиньоне (Франция), печатника из Брюгге (Фландрия) Яна Бритто, жителя Хаарлема (Голландия) Лауренса Янсзоона Костера, Никола Жакона, издававшего книги в Париже и Венеции, а также Панфило Кастальди из Фельтре, в честь которого в Италии воздвигнут памятник [там же]. Поэтому неслучайно Л. В. Владимиров созвучно известному тезису К. Я. Тромонина о коллективном изобретении книгопечатания (“О начале книгопечатания в России”, 1843 и 1845) [2, с. 241] констатировал, что “сама история изобретения способа печатать текст подвижными металлическими литерами выяснена ещё не до конца. Очевидно одно: современный способ печати изобретён был не сразу и не одним человеком… Во многих странах Европы печатники интенсивно искали пути усовершенствований. К этому же их побуждала и взаимная конкуренция” [3, с. 97]. И это действительно так. Вот что сообщалось, например, в книге “Ядро российской истории”(написана около 1715 года, издана в 1770 году):”Во время княжения сего Василия Московского великого князя, около 1440 году от Р. Х., великое некое и воистинну божие благодеяние послано всей вселенной, от Иоанна Гутенберга Аргентинца новым письма родом изобретено. Тот первый художество типографское, сиесть книги печатать, выдумал и приобрел в городе Аргентине, оттуда в Могунцию пришед, тож художество счастливо (но с великим иждивением) совершил; потом прибавил и умножил его Иоанн Ментс в Аргентине, а Сиктус Русингер Аргентинец перенес сие художество в Италию, в город Неаполь; в то же время Ударлик Ган Немец в Риме печатал”[2, с. 242]. (Аргентиной в Средние века назывался Страсбург (Франция), а Могунцией – Майнц (Германия); смотри: Потин В. М. Монеты. Клады. Коллекции: Очерки нумизматики.- С. Петербург: Искусство-СПБ, 1992. – с.287, 288, примечание I). И это ещё не всё. В Страсбурге (Аргентине) у Гутенберга, как оказывается, были компаньоны – судья Ханс Риффе и ещё два жителя Страсбурга, имя одного из которых известно – Андреас Дритцен [3, с. 97]. А в Майнце (Могунции), как выяснилось не столь давно, идея книгопечатания витала в воздухе уже за несколько лет (в 1440 году) до прибытия туда Гутенберга (он прибыл в Майнц лишь в 1448 году [там же, с. 100]): “В этом году в городе Майнце четыре ученых человека часто встречались друг с другом и обсуждали разные прошедшие, современные и предстоящие события и, среди прочего, говорили о том, что в течение многих лет очень ученые люди считали, что в мире обращается очень мало книг. Кто хочет иметь книги, должен покупать их за большие деньги или содержать собственных писцов, что связано с немалыми затруднениями. В результате (а они долго рассуждали об этих вещах) они пришли мысли о том, чтобы делать из одной книги много книг, не написанных от руки, но изготовленных с помощью другого искусства, которое они тут же решились осуществить. Для этого они пробовали печатать сначала слогами и шрифтами на деревянных ножках, а затем медными буквами, пока, наконец, не пришли к оловянным литерам, с помощью которых все получилось наилучшим образом. Так хорошие люди после размышлений впервые изобрели способ изготовлять книги с помощью пресса или типографии. В дальнейшем, исходя из этих начальных опытов, другие люди усовершенствовали искусство, сделав его таким, каким мы его знаем сегодня. И эти благочестивые люди достойны большой благодарности от человечества и вечного воздаяния от бога” [8, с. 509-510]. Мало того, описания существа изобретения Гутенберга исследователи не приводят, а ограничиваются лишь предположениями [4, с.11; 3, с. 98]. Последнее не удивительно, так как и в Майнце у Гутенберга также были компаньоны, жители города: Йоханн Фуст, помогавший ему советами и деньгами, а позднее каллиграфы Петер Шёффер из Гернсхейма, который, по рассказу начала XVI века летописца Хирзауского монастыря Йоханна Тритемия, “придумал более лёгкий способ отливать литеры и довёл это искусство до такого уровня совершенства, на каком оно стоит ныне” [3, с. 100-101] и Николас Енсон [9, с.79]. Да и более простой ксилографический способ печати в той же Европе утратил своё значение (и то не окончательно) лишь к 1530 году [там же, с. 96], продержавшись таким образом, как конкурент наборному, около ста лет.
          Второй момент интересен ещё больше и касается типографских принадлежностей, привезённых Гансом Миссенгеймом в Москву. К сожалению, исследователи не обратили внимания на него, видимо, из-за странных сомнений в отношении самого посещения Москвы посланцем датского короля [2, с. 251; 3, с. 210]. Вместе с тем, дополнительный анализ известных сведений по данному вопросу позволил установить следующее.
          Во-первых, несмотря на неточную датировку событий и предусмотрительную обтекаемость рассказа, история начала книгопечатания в Москве в “Сказании о воображении книг печатного дела” изложена с высокой степенью информированности:”повествует же ся от неких яко преже их (т. е. прежде Ивана Федорова и Петра Мстиславца. – Е. Н.) нецыи, или бу-дет и они сами, малыми некими и неискусными начертании печатаваху книги” [2, с. 258]. В сообщении прямо говорится о каких-то малых и нескусных начертаниях печатных книг. А ведь именно малый размер шрифта (кегль) характерен и для части литер узкошрифтного Четвероевангелия (кегль 7 мм [4, с. 66]), и для Триоди постной (кегль 8,3 мм [там же, с. 70]) и резко контрастирует с кеглем (12,5 мм) широкошрифтных Четвероевангелия и Псалтыри. Кроме того, узкошрифтное Четвероевангелие отпечатано без вышеупомянутого “перекре-щивания строк”, то есть не в многовековом стиле русских рукописных книг, а в стиле, близком к западноевропейским печатным книгам [там же, с. 67], что естественно воспринималось современниками как “неискусное начертание”. Да и наличие на некоторых его полосах так называемого “слепого” тиснения оказалось настолько необычным, что Е. Л. Немировский сделал вывод:”в московской типографии с самого начала стоял типографский стан, рассчитанный на одновременное печатание двух полос” [там же]. Все упомянутые особенности названных книг практически бесспорно свидетельствуют о том, что они были изданы не только другим мастером [4, с. 83-84; 3, с. 213], но и на ином типографском стане, точнее, в другой типографии, как предположил Л. И. Владимиров [3, с. 213]. А если учесть и то, что узкошрифтное Четвероевангелие имеет в основном кегль 10 мм [4, с. 66], предельно близкий кеглю Триоди цветной – 10,3 мм [там же, с. 72], то мнение о второй типографии становится ещё более убедительным.
          Во-вторых, предельная обтекаемость упоминания некоторых (“нецыев”), начавших печатать книги “преже их” – Ивана Фёдорова и Петра Мстиславца – обусловлена не отсутствием у автора “Сказания” документальных подтверждений [2, с. 258], а совершенно иным обстоятельством – “Сказание” составлялось, вероятнее всего в 1645-1646 годах, для нового царя Алексея Михайловича, чтобы познакомить его с деятельностью его царственных предков по развитию и распространению книгопечатания [там же, с. 260]. Именно поэтому хорошо известный автору “Сказания” факт начала книгопечатания за несколько лет до Фёдорова изложен им в форме опровержения якобы бытующих слухов. Ведь, если назвать имена предшественников Ивана Фёдорова, то тем самым не только принизить столь важное государственное начинание самого Ивана Грозного, но и нанести явное оскорбление как великому пращуру, так и юному царю.
          Таким образом, рассмотренное место “Сказания” весьма своеобразно не только подтверждает сам факт начала книгопечатания на Руси до устроения царевой типографии, но и в неявном виде указывает, что оно началось незадолго до этого – “или будет и они сами” (Иван Фёдоров и Петр Мстиславец). Это порождает вопрос о их предшественниках , а также о типографском станке и ином оснащении этой типографии. На данный вопрос есть приемлимые пояснения.
          Так, достаточно логичной выглядит гипотеза Е. Л. Немировского, что организатором первой московской типогафии был священник Благовещенского собора Сильвестр, один из руководителей “Избранной рады” и владелец рукописной мастерской [4, с. 85-91; 3, с. 212]. Но, практическая организация типографии начинается с приобретения, в первую очередь, типографского станка. Казалось бы, откуда ему взяться в Москве около 1552 года, если не так давно, в 1547 году, царь Иван Грозный ещё только давал поручение ”предприимчивому немецкому авантюристу” Гансу Шлитте “искать в Германии художников для книжного дела”, миссия которого завершилась крайне неудачно [4, с. 36-37]. Но оснащение для этой типографии появилось, причём неожиданно, в 1552 году, вместе с так называемым “российским Гутенбергом” – Гансом Миссенгеймом Богбиндером. Правда, после вышеупомя-нутого ознакомления с привезёнными Богбиндером книгами, тому пришлось столь резво вернуться на родину, что ему было не до типографских принадлежностей. Получается, что именно они оказались в конечном итоге у Сильвестра, который смог быстро найти им достойное применение. И вполне очевидно, что это произошло до того момента 1553 года, когда “по повелению царя … и благословению преосвященного Макария митрополита начали изыскивать мастерство печатных книг” [3, с. 209], так как в противном случае типо-графские принадлежности миссии Богбиндера были бы взяты для организации государевой типографии. Такая судьба оставленных в Москве датских типографских принадлежностей косвенно подтверждается вышеупомянутым фактом отправки в Новгород в конце 1555, нача-ле 1556 года государева “печатных дел мастера” Маруши Нефедьева по книгопечатным вопросам.
Следовательно, изложенное позволяет утверждать, что предшественницей государе-вой типографии, из стен которой вышел знаменитый Апостол, была экспромтом созданная типография Сильвестра, с деятельностью которой и следует связать первые известные безвы-ходные издания. Одновременно по формальным признакам начало книгопечатания в Московской Руси правомерно отнести к 1553 году и не ранее.
          На первый взгляд вывод о начале книгопечатания в Москве в 1553 году более чем обескураживающий, особенно на фоне оговорки “по формальным признакам”. Однако, несмотря на известность этой даты и ранее, она более чем символична, так как позволяет более верно представить все перепетии начала книгопечатания на Руси и, как говорится, разложить всё по полочкам.
          Во-первых, безвыходные книги, изданные в типографии Сильвестра, были напечатаны не только на зарубежной бумаге [4, с. 55], но также и с использованием оборудования зарубежного происхождения. При этом, из-за известных особенностей набора узкошрифтного Четвероевангелия, выполненного не столько в западнорусской или южнославянской, сколько в общеевропейской традиции, то есть без перекрещивания строк, не исключено участие (на первых порах) в наборных работах западного ремесленника. Совокупность отмеченных факторов и даёт основание говорить о дофёдоровском периоде книгопечатания лишь как о формальном его начале. Другими словами, это была как бы генеральная репетиция реализации идеи книгопечатания на Руси, которая, кстати, прошла весьма успешно. Формальность этого краткого периода обусловлена и тем, что работы по организации государевой типографии продолжались, как видно из упомянутых царских писем 1556 года, при уже действующей под началом Сильвестра.
          Во-вторых, несмотря на всю соблазнительность вышеобоснованной даты – 1553 год, начало книгопечатания на Руси всё-таки следует соотносить с хорошо известной датой выхода Апостола, то есть с 1564-м годом по более серьёзной и одновременно удивительной при-чине. Частично существо этой причины изложено в осторожной оговорке Е. Л. Немиров-ского: “Видимо, и в России начало бумагоделания совпадает с возникновением книгопеча-тания” [4, с. 54]. Именно одновременность начала государственного книгопечатания и собс-твенного производсства бумаги является безусловным рубежом нового этапа книжного дела в Московской Руси. И если вопрос книгоиздательской деятельности в Москве Ивана Фёдорова (который, кстати, по материнской линии может быть отнесён к выходцам из смо-ленских бояр Мстиславского воеводства [10, с. 142], откуда, как известно, был и его спо-движник Пётр Мстиславец), изучен достаточно хорошо, то вопрос начала изготовления собственной бумаги нуждается в небольшом обсуждении.
          Так, итальянец Рафаэль Барберини, бывший в Москве в 1565 году, оценил бумагу, изготовлявшуюся на здешней мельнице, как плохую, а современный зарубежный учёный Э. Кинан, выявивший в 1971 году в Копенгагене послание Ивана Грозного, написанное на бумаге с государевойфилигранью (водяным знаком): “Ц[а]рь Иван Вас[и]льевич всеа Руси в лето ЗОД” (то есть 7074 год или 1565/66 год), счёл её качественной и пригодной и для письма, и для печати [4, с. 54]. Таким образом, усилиями Ивана Грозного к 1566 году в государстве было налажено как печатание книг, так и бумаги разного назначения. Причём, если бумагоделание стало развиваться без особых препятствий (например, в купчей 1576 года фигурируют две бумажные мельницы разных лиц, граничащие одна с другой), то царский замысел книгопечатания встретил на первых порах столь серьёзное противодействие, что царю пришлось прибегнуть к благословению преосвященного митрополита. Данное обстоятельство, отмеченное ещё Иваном Фёдоровым, позволяет точнее определить круг “злых” лиц, противодействовавших царскому замыслу и вынудивших вскоре после издания Апостола и самого друкаря со своим единомышленником покинуть Русь.
          Во-первых, это так называемые “осифляне” – последователи основателя Волоколам-ского монастыря и сурового противника ереси жидовствующих Иосифа Волоцкого (1439-1515 гг.) [11, с. 318], выступавшие против широкого распространения знаний среди мирян и, в этой связи, против развития печатного дела: ”Грех есть простым людям читать Апостол или Евангелие…не читай много книг, чтобы не поддаться ереси” [3, с. 210].
А, во-вторых, это выполнявшие работу по найму или по заказу неопытные перепис-чики книг и малоквалифицированные миряне, а также и писцы-профессионалы, с целью удешевления процесса размножения книг переходившие от полуустава к скорописи, заметно снижавшему качество книгописания [там же, с. 208].
          Вполне очевидно, что благословение митрополитом царского замысла книгопечатания было направлено на уменьшение противодействия нововведению не столько со стороны “осифлян”, сколько со стороны более многочисленных книжных писцов-ремесленников, то есть со стороны, по словам Максима Грека, “переписующих, ненаученых сущих и неискусных в разуме и хитростей грамматикийстей”. Попутно можно отметить, что крайне негативное отношение к первым печатным книгам проявилось в своё время и в Европе. Так, один из крупнейших итальянских библиофилов XV века урбинский герцог Федериго да Монтефельтро (1422-1482 гг.), затративший сказочное богатство на свою коллекцию в 1120 роскошных томов на пергамене, не допустил в неё ни одной печатной книги – “эти варварские германские подделки под книгу” [3, с. 93].
          Впрочем, противодействие введению книгопечатания на Руси ограничилось сожже-нием типографии Анфима Сильвестрова, о чём сохранилось свидетельство английского пос-ла Джейлса Флетчера, жившего в России в 1588-1599 годах: “ночью подожгли, и станок с литерами совершенно сгорели, о чём, полагают, постаралось духовенство” [4, с. 91] и вынужденным выездом за границу Ивана Фёдорова и Петра Тимофеева Мстиславца в 1566 году.
           Основной причиной скорого прекращения борьбы “злых” людей с книгопечатанием послужило то, что первые печатные книги на продажу оказались намного дороже рукописных, особенно при малых и единичных (на заказ) тиражах, и поэтому не могли на равных конкурировать с ними. Мало того, как показали исследования советского учёного Б. В. Сапунова, что: “ только с середины XVII в., то есть через 100 лет после основания первой типо-графии в Москве, современники начали ощущать экономическую выгоду типографского спо-соба производства книг” [12, с. 49]. Здесь необходимо подчеркнуть, что они “только начали ощущать”, а не ощутили в полной мере. И что характерно, аналогичная ситуация была и в Европе, о чём свидетельствует авторитетный вывод А. С. Мыльникова: “Не касаясь стран Востока…, можно со всей определённостью утверждать, что в той или иной степени рукописный способ книгопроизводства сохранялся в Европе длительное время после изобретения книгопечатания (до XVIII – XIX вв.) не только у народов, ввиду неблагоприятных внешне-политических факторов (национальное угнетение) относительно отставших в культурном развитии (словаки, народы Балканского полуострова), но в определённые периоды и в определённой социальной среде у народов, имевших прочные и давние традиции книгопечатания” [13, с. 21].
          Таким образом вполне очевидно, что основным фактором, не только серьёзно замедлявшим развитие книгопечатания на Руси в течение ста лет, но и делавшим практически бессмысленным его введение вслед за европейскими странами, был фактор огромных организационно-технических и, как следствие денежных, затрат на реализацию самого способа наборной печати по сравнению с хорошо налаженным экономным и достаточно производительным рукописным способом.
         Высокая степень отлаженности рукописного способа книгопечатания на Руси характеризуется, в частности, широким изготовлением с конца XV века полиграфических заготовок типовых заставок, получивших странное название “старопечатные клейма”. При этом в отношении последних высказано мнение, что: “оттиски гравированных на меди заставок находились в свободной продаже и специально предназначались для наклеивания на страницы рукописей и последующего расцвечивания” [14, с. 99]. Казалось бы, данный тезис настолько ясный и однозначный, что не нуждается в каких-либо дополнениях и тем более обсуждениях. Вместе с тем он столь многозначителен, что требует существенных комментариев, особенно на фоне утверждения о рукописной книге, как об опытном поле “для выявления возможностей различных техник полиграфического репродуцирования в период, непосредственно предшествовавший возникновению книгопечатания в Москве” [4, с. 61-62]. В этой связи следует отметить следующее.
           Во-первых, фундаментальный тезис Д. С. Лихачёва: “История книги едина. Она не может быть разбита на две обособленные истории: историю рукописной книги и историю печатной книги” [5, с. 3] не оставляет места представлениям о русской рукописной книге как минимум с пятисотлетней традицией как о каком-то там “опытном поле” для печатной.
          Во-вторых, выявленное исследователями количество рукописных книг конца XV (1489 г.) первой половины XVI веков с наклеенными печатными чёрно-белыми заготовками заставок достаточно велико [14, с. 102-103; 4, с. 57, 61], чтобы можно было говорить о длительном и масштабном, а возможно, и широкомасштабном их применении в этих книгах. В этой связи становится понятным и обыденность упоминания в царских посланиях 1556 года Маруши Нефедьева в качестве “печатных дел мастера” и сама его характеристика – мастер “печатных дел”, а не “печатник”, как в известном поручении Гансу Шлитте.
          И, в-третьих, если в Европе в случае краха той или иной типографии производилась распродажа ксилографических досок с гравюрами и инициалами (гравюры “Христос во хра-ме” “Крещение Господне”, а также инициал “С” “Малой подорожной книжки” Франциска Скорины яркий тому пример [15, с. 162, 164, 166, 171]), что способствовало в таких случаях незначительному снижению издержек по выпуску печатных книг, то на Руси широкое изготовление печатных заготовок типовых заставок было направлено на снижение издержек изготовления рукописных книг, которые и без того были значительно дешевле привозных печатных, к тому же зачастую и сомнительного содержания.
          Именно более низкой стоимостью изготовления рукописной книги на Руси по сравнению с дорогой печатной книгой Европы, а не какой-то там технической отсталостью Руси или мракобесием отдельных её церковнослужителей, объясняется относительно позднее, причём при определённом принуждении со стороны и царя, и митрополита, начало книгопечатания в Москве. Оказывается, на Руси умели считать деньги не только не хуже, чем в Европе, но и значительно умнее.
          Поэтому на Руси остались глухи к разговорам Максима Грека о пользе книгопечатания [4, с. 39-40], а к деятельности магдебургского и любекского типографа Бартоломея Готана в Новгороде по распространению западноевропейских печатных книг “на латинском и русском языках” и вовсе отнеслись крайне враждебно [там же, с. 35-36, 38]. (Кстати, у Е. Л. Немировского рядом с именем Готана есть ещё туманное упоминание имени Ивана Смерда Половца, как об одном из возможных организаторов книгопечатания на Руси в конце XV века, которое, правда, этим и ограничено). А самого Бартоломея (Варфоломея) Готана в конце концов обвинили в каких-то преступлениях, возможно, в преступных связях в пользу закрываемой ганзейской конторы, и утопили [16, с. 16; 4, с. 36]. Драматическую гибель своего горожанина могущественный Любек припомнил через пятьдесят лет и сполна отыгрался на посланце Москвы упомянутом выше Гансе Шлитте.
          Тем не менее, несмотря на вышеприведенные аргументы в пользу начала государева книгопечатания в Московской Руси с 1564 года, имеются и отрывочные упоминания, глухие, но настойчивые, о книгопечатании на землях Белой Руси – на русских землях в составе Лит-вы – уже в XV веке, то есть задолго до скориновских изданий. Так, у того же В. М. Игнатовского есть утверждение, что, например, в Полоцке и Могилёве типографии существовали в XV веке [1, с. 102]. Отсутствие комментария или примечания затрудняет оценку степени его достоверности, но и не позволяет сбрасывать со счетов. Более конкретно сообщение И. И. Григоровича (1790-1853 гг.) о нахождении в полоцком монастыре Святого Иоана Предтечи типографии. При этом им отмечено уничтожение монастыря в 1579 году во время занятия города Стефаном Баторием, а также подчёркнут факт архимандитского настоятельства в названной обители [17, с. 93, пункт XXXII и примечание 4]. И не с деятельностью ли полоцкой типографии монастыря Святого Иоана Предтечи связано упоминание в известном реестре книг и рукописей Благовещенского монастыря в Супрасле (близ Белостока), составленном архимандритом Сергием Кимбарем в 1557 году, в котором под номером 105-109 значится: “Книг битых (печатанных) 5” [18, с. 202]. Первая часть этого списка учитывает книги, попавшие в монастырь до 1532 года [8, с. 125], что по-вышает интерес к приведенной записи. В отношении её В. Л. Немировский пояснил: “Сло-вом “битые” Кимбарь определял печатные книги” [там же]. С таким внушаемым пониманием предельно чёткой записи согласиться нельзя. Сергий Кимбарь лаконично и ясно описал кни-ги: они печатные, но напечатаны другим способом печати (не наборным) – “битые”. Поэтому видеть в них издания Франциска Скорины, южнославянских типографий или Швайпольт Феоля и немца Франка серьёзных оснований нет.
          Вместе с тем термин “битые” довольно прозрачно указывает на более простой и экономный способ печати – на широкораспространённый во всей Европе XV века ксилографический (битый) его вариант [3, с. 96]. Если это так, то тогда обмолвка В. М. Игнатовского о существовании в Полоцке в XV веке типографии лишь подтверждает известное положение о широком распространении ксилографического способа печати в Европе. А появление в Благовещенском монастыре Супрасля “битых” книг из Полоцка приобретает правдоподобие на фоне хорошо известных фактов: шляхетный Матвей Иоаннович (легендарный Матвей Десятый из Торопца), “который написал и надал в монастырь Супрасльский книгу великую, рекомую Десятоглав. В лето от сотворения мира 7015, року господня 1507-го” [19, с. 80], имел девять старших братьев монахов и трёх сестёр монахинь. Весьма важное в этом то, чтоодин из его братьев – Евстафий Торопка был в начале XVI века (в частности, в 1507 году) игуменом (настоятелем) упомянутого Иоаннопредтеченского монастыря в Полоцке [там же, с. 73], причём, как уже было сказано, в чине архимандрита, что характерно лишь для крупнейших монастырей [20, с. 123]. При этом Н. В. Николаев предположил, что при посредничестве своего брата Евфимия, весьма влиятельного церковного лица в Литовском государстве, Матвей Иоаннович мог познакомиться с Франциском Скориною [19, с. 73]. Не исключает подобной связи и Е. Л. Немировский [8, с. 116]. И если сюжет с “битыми” книгами подтвердится дальнейшими исследованиями, то тогда можно будет смело говорить о том, что с основами книгопечатания будущий Просветитель познакомился уже в родном Полоцке, а не где-то в основном католической Европе.
          И в заключение следует рассмотреть самый существенный момент книгопечатания – вопрос о писчем материале книги, так как совершенно незаметно, к середине XVI века он стал важнейшим не только и не столько для введения государственного книгопечатания, но и вообще для поддержания имевшегося уровня грамотности Руси.
          Так, хорошо известно, что с XI века писчим материалом на Руси были пергамент собственного производства, береста и воск (в конце концов археологи в 2000 году в Новгороде нашли не пустую церу, а церу с кириллическим текстом начала XI века, составившим свое-образную книжку на восковых страницах церы), а не позднее XII века к ним добавилась и бу-мага, о чём есть слишком прозрачное упоминание в знаменитом Слове Даниила Заточеника. Но с середины XV века береста как писчий материал стала исчезать (первым оказался центр её использования – Господин Великий Новгород), к середине XVI века-заметно уменьшилось и использование пергамента, а вышедшая на первое место по применению бумага была привозной: из Европы через Ригу, а значит и Полоцк – Витебск, Новгород, Псков (?) и с Востока – из Средней Азии и Ирана. При этом, как отметил Л. И. Владимиров, “иноземные купцы… продавали её русским перекупщикам по двойной цене, те же, при перепродаже местным потребителям бумаги, надбавляли, в свою очередь, ещё одну пятую или четверть её цены” [3, с. 208]. Здесь нелишне напомнить, что в самой Европе “выпуск бумаги оказался хотя и дорогостоящим, но доходным делом” [там же, с. 94].
          Таким образом, решая вопрос организации государевой типографии, Иван Грозный увидел серьёзную опасность, грозившую Руси – снижение, а возможно, и вовсе потерю грамотности в случае дальнейшего отсутствия собственного производства бумаги, ставшей по существу единственным писчим материалом. Осознав столь негативную и вероятную перспективу, он принял прозорливые меры по выпуску отечественной бумаги. И весьма примечательно, что первая русская бумага и первая печатная книга государевой типографии появились одновременно. Так что 1564 год – дата не столько начала книгопечатания на русских землях, сколько дата продолжения дальнейшего повышения уровня грамотности и образованности всея Руси.



Литература

1.  Iгнатоýскi У. М. Кароткi нарыс гiсторыi Беларусi/ Уступ. арт. А. П. Грыцкевiча; Камент. i заýвагi Э. Н. Гнеýкi.
     – 5-е выд. – Мн.: Беларусь, 1992. – 190с
2.  Немировский Е. Л. Историографические заметки к вопросу о начале книгопечатания на Руси/ Книга.
     Исследования и материалы. Сборник VII. – М.: Изд-во Всесоюзной Книжной Палаты, 1962. – с. 239-263.
3.  Владимиров Л.И. Всеобщая история книги. Древний мир. Средневековье. Возрождение. XVII век. – М.: Книга, 1988. – 312с.
4.  Немировский Е. Л. Иван Фёдоров (около 1510-1583). – М.: Наука, 1985. – 318с.
5.  Лихачёв Д. С. Задачи изучения связи рукописной книги и печатной/ Рукописная и печатная книга. – М.: Наука, 1975. – с. 3-10.
6.  Скрынников Р. Г. Иван Грозный. – М.: Наука, 1983. – 248 с.
7.  Фоминцев В. И. Книга и книгоиздательство в Китайской Народной Республике (1940-1958)/ Книга.
     Исследования и материалы. Сборник II. – М.: Изд-во Всесоюзной Книжной Палаты, 1960. – с. 239-274.
8.  Немировский Е. Л. Франциск Скорина: Жизнь и деятельность белорусского про-светителя. – Мн.: Маст. лiт., 1990. – 597 с.
9.  Капр А. Взаимоотношение между почерком, печатным шрифтом и каллиграфией/ Рукописная и печатная книга.
     – М.: Наука, 1975. – с. 79-85.
10. Трофимов А. И. О белорусских генеалогических связях друкаря Ивана Фёдорова//Гербовед (М.), 1999, № 2(34). – с. 140-144.
11. Иллюстрированный энциклопедический словарь Ф. Брокгауза и И. Ефрона. – М.: Изд-во Эксмо, 2006. – 960 с.
12. Сапунов В. Б. Изменение соотношений рукописных и печатных книг в русских библиотеках XVI-XVII вв. /Рукописная
     и печатная книга. – М.: Наука, 1975. – с. 37-50.
13. Мыльников А. С. Вопросы изучения поздней рукописной книги (проблематика и зада-чи) / Рукописная и печатная книга.
     – М.: Наука, 1975. – с. 19-36.
14. Немировский Е. Л. Гравюра на меди в русской рукописной книге XVI – XVII вв. /Рукописная и печатная книга. – М.: Наука,
      1975. – с. 94-104.
15. Шматов В. Ф. Искусство книги Франциска Скорины. – М.: Книга, 1990. – 207 с.
16. Брага С. (Тумаш В.) Доктар Скарына ý Маскве/Прадм. Г. Сагановiча. – Мн.: Навука i тэхнiка, 1983. – 47 с.
17. Грыгаровiч I. I. Беларуская iерархiя/Мн.: БелЭн, 1992. – 102 с.
18. Запартыка Г. Страчаныя скарбы манастырскiх бiблiятэк/480 год беларускага кнiгадрукавання: Матэрыялы трэцiх Скарынаýскiх
      чытанняý/Гал. рэд. А. Мальдзiс i iнш. – Мн.: Беларуская навука, 1998. – с. 198 – 205.
19. Нiкалаеý М. В. Палата кнiгапiсная: Рукапiсная кнiга на Беларусi ý X – XVIII стагодд-зях/Рэд. М. М. Розаý,
      А. С. Мыльнiкаý. – Мн.: Маст. лiт., 1993. – 239 с.
20. Рэлiгiя i царква на Беларусi: Энцыкл. давед./Рэдкал.: Г. П. Пашкоý i iнш.; Маст. А. А. Глекаý. – Мн.; БелЭн, 2001. – 368 с.

 

Странник ®  2010 год