Сайт Юрия Мацука Странник

главная

содержание

господа!... при
копировании материалов журнала Странник
ссылка на источник обязательна
!...

 

Уважаемые партнёры! вопросы о размещении Вашей рекламы
strannik-tv@yandex.ru

 

Rambler's Top100

История: Франциск Скорина

 

А.И.Трофимов

Франциск Скорина и начала книгопечатания на Руси

Сборник статей.

 

Содержание

Предисловие.

Франциск Скорина, бернардины, латынь.

Эмблематический комментарий  к отдельным эпизодам биографии Франциска Скорины.

Пасьянс суггестивной скоринианы. Мысли насуперак.

Размышления о начале книгопечатания на Русских землях.

Заключение.

Приложение:

Белорусская скориниана. Возвращаясь к напечатанному.

Гербы i геральдычныя выявы на гравюрах «Бiблii Рускай» Францiшка Скарыны. Шаланда А.I. (Гродна)

Об имении Скорины на Россонщине. Библиография.

Биографические справки о первых европейских печатниках XV века,

Скарынаýскiя чытаннi: да 20-годдзя Музея беларускага кнiгадрукавання. Праграма.

 

 

 

Предисловие

 

В предлагаемом вниманию читателей сборнике представлены мои статьи и небольшие заметки, опубликованные в белорусской периодике в 1993-2009 годах. При этом необходимо отметить, что обстоятельное изучение вопросов жизни и деятельности одного из титанов русской культуры полочанина Франциска Скорины не входило и не входит в сферу наших постоянных интересов в области исследований истории Полотчины (преимущественно так называемого «домонгольского» периода). Однако, занимаясь изучением генеалогии, сфрагистики, эмблематики и геральдики, а также других смежных вопросов Полоцкой земли, как правило, IX-XIII веков, выяснилась необходимость обратиться и к отдельным результатам исследований в области скоринианы.

А обращение к названным результатам, кстати, как оказалось, явно малозначимым в научном плане, и привело к необходимости их радикального пересмотра с позиций как названных, так и иных специальных исторических дисциплин.

Таким образом, нижепредлагаемое базируется на положениях исторических дисциплин, практически не принимаемых во внимание скориноведами, и в этой связи, возможно, сможет поспособствовать более вдумчивому, без шулерской профанации, изучению нашей истории.

 

Полоцкий район, 26 июля 2010г.

 

 

 

 

                                         

 

 

 

 

 

 

ФРАНЦИСК СКОРИНА, БЕРНАРДИНЫ, ЛАТЫНЬ…

 

           Посвящается 555-летию полоцкого герба.

 

 

             "Да ведают потомки православных

    Земли родной минувшую судьбу".

                                    А.С.Пушкин. "Борис Годунов"

 

 

     В предлагаемой читателям заметке продолжает развиваться общеизвестный тезис, что у нас совсем другая история, и в этой связи рассматривается не вызвавший в скориниане особого интереса вопрос о месте овладения одним из русских титанов Просвещения латынью, без глубокого знания которой учёба в средневековом европейском университете была невозможной. На первый взгляд, это и не вопрос, а лишь небольшой эпизод в биографии знаменитого полочанина, тем более, что большинство исследователей его жизнедеятельности придерживается гипотетического предположения Л.В.Владимирова (Владимироваса), согласно которому основательные знания латыни юный Франциск приобрёл у монахов католического нищенствовавшего   ордена францисканцев-обсервантов, за которыми, в частности, в Польше и Литве закрепилось название бернардинов.

     Но так ли корректна всего лишь предположительная, но, тем не менее, широко распространённая и банальная по своей сути  точка зрения. Ведь если строго следовать ей, то неизбежно приходим к весьма резкому выводу, далеко отстоящему от собственно скоринианы – менее чем за двести лет пребывания Полоцкой земли в составе ВКЛРЖ (Великого княжества Литовского, Русского и Жемойтского) образовательный уровень её жителей, и в первую очередь полочан, понизился на столько, что даже начальные знания в области латыни в конце 15 – начале 16 веков можно было получить лишь в чужеродной католической среде, кстати, до 1498/99 года в значимых масштабах практически отсутствовавшей в Полоцке. Может показаться, что столь неожиданный вывод неоправданно преувеличивает уровень образованности полочан в 12-13  веках и слишком приуменьшает его позднее. Нет, он не содержит и тени натяжек, так как хорошо известно, что ещё в 13-14 веках в княжеских канцеляриях земель Белой Руси были писцы, профессионально знавшие латынь. А безупречное знание её военными специалистами и вовсе вынудило крестоносцев изобрести специальную тайнопись, чтобы перехваченные документы нельзя было прочесть без особого ключа (подробнее: см.Жлутка А. Лацiнская  лiтаратура як фенамен беларускай культуры. (Спадчына, №2, 1993, с. 13-21). Из этого следует, что неверным является не столько сам вывод о резком снижении уровня грамотности жителей Белой Руси, сколько исходная версия Л.В.Владимирова, приводящая к нему. Очевидная ошибочность упомянутого предположения обязывает более обстоятельно рассмотреть не только иные версии получения желающими знаний латыни на белорусских землях, но и проанализировать возможности самих бернардинов в этой области.

     Итак, кто такие бернардины и чем они занимались на рубеже 15-16 веков на Полотчине? Не углубляясь в сложную и путано изложенную в энциклопедическом справочнике "Рэлiгiя i царква на Беларусi" (Мн., БелЭН, 2001, с.42 и 341) историю ордена францисканцев, необходимо отметить, что после временного их разделения на францисканцев-конвентуалов и францисканцев-обсервантов не то в 1430-м, не то в 1446-м, не исключено, что ещё в 1415-м году (окончательный их разрыв произошёл в 1517 году) последние в 1454 году (см.:  Без-Корнилович М.О. Исторические сведения о примечательнейших местах в Белоруссии: Справочное издание факсимильного типа. Мн., ООО "Алфавит", 1995, с.81, сноска 1) были специально призваны в Польшу королём Казимиром Ягеллончиком для содействия  обращению в католичество литовских "схизматиков", а после постройки и открытия в 1468-69 годах опорных монастырей ордена в Вильно, Ковно и Троках  (см.: Немировский Е.Л. Франциск Скорина. Жизнь и деятельность белорусского просветителя. Мн., Мастацкая лiтаратура, 1990, с. 161-162), они в 1498 году особым (тщательно замалчиваемым историками) Привилеем Великого князя Александра были призваны в Полоцк для склонения местных «схизматиков» к Унии с римской католичекой церковью (см.: Варонiн  В."Народ нам верны, але ў веры схiзматык". Беларуская мiнуўшчына, №4, 1996, c.2). При этом бернардины в дополнение к пожаловавшему им Великим князем земельному участку для постройки монастыря в Заполотье вблизи Полоты и Двины (то есть, недалеко от Верхнего замка с только-только перестроенным в пятибашенный храм-замок западного типа Софийским собором  (см.: Ткачоў М. Замкi Беларусi (XIII-XVII). Мн., Полымя, 1977, с.62) как католики получили от князя Александра по последовавшему в том же году Привилею Полоцку на Магдебургское право столь большие привилегии – право избирать половину членов рады и одногу из двух бурмистров – что городская беднота Полоцка (в подавляющем числе православная) имела все основания называть Магдебургское право "волчьим правом" (см.: История БССР. Учебник для учащихся средней школы. Мн., Народная асвета, 1980, с.34). Любопытно, что городская  ратуша, как символ магдебургии, почему-то была построена, как установил В.В.Воронин, лишь после 1538 года, то есть спустя 40 лет после получения великокняжекого разрешения на её постройку.

     Вполне очевидно, что столь специфический фон обоснования бернардинов в Полоцке не способствовал желающим получить знания по латыни их обучению  у католических отцов. Впрочем, Е.Л.Немировский привёл чисто объективные аргументы, исключающие новоприбывших бернардинов из числа возможных учителей латыни юного Франциска.  Так, он обратил внимание на отсутствие упоминания какой-либо католической школы в Полоцке в конце 15 – начале 16 веков в капитальном труде польского историка Антония Карбовяка "История образования и школ в Польше", а также на отсутствие бернардинского храма в списке Полоцкой ревизии 1552 года (см.: Немировский Е.Л. Франциск Скорина..., с.162). К этому уместно добавить, что призванные в 1498 году Великим кнзем бернардины построили деревянный монастырь и церковь, то есть, одну из трёх мужских резиденций (?)  ордена (см.:  Карнiлава Л.А. Ордэн бернадзiнцау у Беларусi: навучальныя установы. /Беларусiка=Albaruthenica 6. Беларусь памiж Усходам i Захадам: Праблемы мiжнацыянальнага, межрелiгiйнага i межкультурнага узаемадзеяння, дыялагу i сiнтэзу. 4,1. /Рэд. Ул. Конан i  iнш. Мн., ННАЦ iмя Ф.Скарыны, 1997, с.189) лишь в 1502 году (см.: Ярашэвiч А. Страчаныя помнiкi архiтэктуры i мастацтва эпохi барока на Полаччыне/. Гiсторыя i археалогiя Полацка i Полацкай зямлi. //Матэрыялы 3-й Мiжнароднай навуковай канференцыi. Полацк: Полацкi гiсторыка-культурны музей-запаведнiк, ПДУ, 1998, с.330),  то есть по сути дела накануне поступления Ф.Скорины в университет, когда уже скорее решался вопрос: где продолжать образование, а не вопрос: у кого обучаться латыни. Однако, при всей своей существенности, главным является не вышеперечисленное, а то, что на рубеже 15-16 веков бернардины (францисканцы-обсервенты) , в отличие от своих оппонентов францисканцев-конвентуалов, не содержали коллегий и других учреждений начального гуманитарного и философско-теологического образования ( см.: Рэлiгiя i царква на Беларусi..., С.341, правая колонка) и поэтому версия о них, как о наиболее вероятных учителях Скорины, является, в сущности, мыльным пузырём. Но, если предшественники иезуитов, планомерно уничтожавших все проявления восточнославянской, то есть собственно русской, культуры на Белой Руси (см.: Улащик Н.Н. Белорусско-литовское летописание.// Вопросы истории, №12, 1984, с.69 или  Улащык М., Выбранае/. М .,Улащык;  Уклад А.Каўкi i А.Улашчыка: Навук. рэд.  Г.Кiсялёў i В.Скалабан. Прадм. i камент. А.Каўкi. Мн., Беларускi кнiгазбор, 2001,  с.179.), вообще не занимались начальным образованием местного населения, так как были призваны в столицу Русского княжества в Литве для решения качественно иных задач,  то тогда наиболее реальным становится другой путь изучение латыни юным полочанином. Возможные варианты частично обозначены Г.Я. Голенченко:  общение с местными иностранцами, а также с польскими и немецкими купцами, отдельными писцами воеводской канцелярии (см.: Галенченка Г.Я. Францыск Скарына – беларускi i усходнеславянскi першадрукар. Мн., Навука i тэхнiка, 1993, с.87-88). Приведенное мнение белорусского скориноведа верно лишь отчасти, так как круг лиц, хорошо знавших латынь в Полоцке рубежа 15-16 веков, был значительно шире и без заезжих западных иноземцев. 

     Круг образованных полочан, хорошо знавших латынь, включает, как минимум, следующие четыре группы лиц. Это, во-первых, наиболее опытные писцы среди монахов-книжников из канцелярии полоцкого архиепископа (епископа?)  Луки (до 1495 – после 1503 гг.) и скрипториев полоцких монастырей (в первую очередь таких как Борисоглебский (Бельчицкий), в котором, судя по стилистическим особенностям упоминаниям местной топонимики в Повести о житии Преподобной Евфросинии, и была написана данная Повесть, правда, вероятнее всего, монахом-писцом из княжеской канцелярии Троицкого монастыря (за Полотой), где архимандритом в то время был известный книжник Алексей; Ионна Предтечи на Острове, где игуменом был Евфимий Торопка, один из старших братьев известного книжника Матвея Десятого, автора знаменитого "Десятиглава" (самого серьёзного внимания заслуживает упоминание, правда с большой долей сомнения, И.И.Григоровичем сообщения  базилианина Игнатия Стебельского о существовании в монастыре типографии, (см.: Грыгаровiч I.I. Беларуская iерархiя. Мн., БелЭН. 1992, с.93, сноска 4), скрупулёзное изучение которого может поставить сенсационный вопрос о пересмотре времени и места появления первой печатной (битой) книги на Беларуси), а также Спасопреображенского, в котором тщением Преподобной Евфросинии в начале 1130-х годов было организовано второе на Руси (вслед за училищем в Андреевском ("Янчином") монастыре Киева, устроенном Анной (Янкой)-Февронией(?) Всеволодовной) высшее женское училище. Во-вторых, писцы из канцелярий полоцкого наместника и знатных полоцких бояр: Корсаков, Редьковичей, Быстрейских и других, деловая переписка которых на латыни прослеживается по письменным источникам. В-третьих, писцы местной знати, например, князей Полубенских и Одинцевичей. И, в-четвертых, писцы богатых полоцких купцов, а также иных зажиточных горожан.

     В более широком контексте подобную ситуацию предположил ещё Е.Ф.Карский: "...Лiтоўскай Русi давялося жыць асаблiвым жыццём, у параўнаннi з Масквой, паддавацца уплыву заходняй культуры у вынiку гэтага знаёмiцца з лацiнскiм письмом. Часта даводзiлася той самай асобе пiсаць па-лацiнску, па-польску i па-руску" (см.: Лабынцаў Ю.А. Пачатае Скарынай: Беларуская друкаваная лiтaратура эпохи Рэнесансу. Пер. з рускамоўн. арыг. С.Шупы. Мн., Маст. лiт. , 1990, с.118).  Столь обширный круг полочан, хорошо знавших латынь, значительно затрудняет поиск  предполагаемого учителя латыни юного Франциска. Однако, определить наиболее вероятную среду, в которой Скорина освоил латынь, помогает известный вывод исследователей о том, что его перевод Библии менее всего конфессийный, а более – художественное произведение, то есть произведение художественной литературы. (см., например, Лабынцаў Ю.А. Пачатае Скарынам..., с. 159-160) . Приведенное наблюдение об особенностях внеконфессийного перевода Библии явялется убедительным индикатором того, что латынь будущий просветитель осваивал не у православных  монахов-книжников (показательно, что в скориниане упорно циркулирует версия, что ряд книг Скорины подвергся в Москве сожжению из-за их еретичности) и не у писцов из канцелярии наместника или кого-нибудь из бояр, или знатных горожан. Наоборот, обширные его познания средневековых русских народного и делового языков, народной религиозно-церковной терминологии, немецкого, польского, чешского и, само собой разумеется, русского церковнославянского языков позволяют считать, что образование Скорины-"полиглота" началось в одной из местных купеческих канцелярий, для владельцев которых делопроизводство на русском, латинском, польском, немецком  и иных языках было необходимейшим элементом успешной торговли. Поэтому, учитывая зажиточность, а, значит, и прагматичность, Луки Скорины, весьма вероятно, что начальное образование его младший сын получил в семейной канцелярии, продолжив затем обучение купеческому ремеслу в семье старшего брата Ивана в Вильно. Именно такой сюжет начальной биографии Франциска напрашивается в свете следующего сообщения Адама-Гонория Карловича Киркора (1819-1886гг.): "Скорина в юных годах прибыл из Полоцка в Вильно. Покровителем его явился старший бургомистр Яков Бабич.  Последний послал его в Краков учиться (см.:  Живописная Россия. Отечество наше в его земельном, историческом, племенном, экономическом и бытовом значении. Литовское и Белорусское Полесье. Репринтное воспроизведение издания 1882 года. Мн., БелЭН, 1993, с.100). Причём, здесь же обращает на себя внимание и не встречающееся в скориниане имя печатника Франц(!!), что, безусловно, требует отдельного, выходящего за рамки данной статьи, изучения с привлечением, в частности,  ускользнувшей от внимания исследователей монографии А.К.Киркора "О literaturzе pobrеtymczych narodow slowianskich", изданной в 1874 году в Кракове.

     И, завершая данное сообщение, уместно ещё раз подчеркнуть, что бернардины были призваны в Полоцк не для просвещения, а для "обращения в истинную веру местных схизматиков", о чём красноречиво свидетельствует их монастырская(?) печать с аббатом-миссионером на борту военного(!) когга 15 века с распространённым северо-европейским вариантом парусного вооружения (рис.1), ставшая, что известно по соответствующему привилею Стефана Батория, прототипом  городской гербовой печати 1587 года также с изображением военного судна, но уже португальского происхождения, галионом (рис.2), по малограмотности или "сморгонскому" умыслу простореков от геральдики перекочевашему на современный герб (рис.3)  и новоиспечённый флаг Полоцка, вычеркнув тем самым из истории города как его герб 1451 года (рис.4б), непосредственно связанный с торговлей  воском,  так и флаг середины 16 века, сданый полоцким владыкой Арсением и воеводой Довойной русским князьям Василию Серебряному и Михайло Репнину в ночь на 15 февраля 1563 года и пересланный затем к Государю с Иваном Кобылиным (следует заметить, что данный эпизод из истории Полоцка хорошо известен по ряду публикаций 1903, 1962, 1965 и иных годов).

 

P.S.

 

1. Статья опубликована в газете Беллитсоюза «Полоцкая ветвь» - «Вестник культуры» №3(34), с.5 и №4(35), с.5 за 2006г.

2. О качественном различии в польской геральдике между городским гербом и городской гербовой печатью – см. в журнале «Спадчына» № 6 с.13-15 за 1993г.

 

 

Эмблематический комментарий к отдельным эпизодам биографии Франциска Скорины.

 

            Многовековые исследования жизнедеятельности русского Титана Просвещения Франциска Скорины, сына Луки из Полоцка, столь многогранны, что к их результатам всё чаще начинают обращаться не только рядовые исследователи различных гуманитарных дисциплин, но и неискушённые в научных спорах скоринианы краеведы и любители с иным пониманием величия знаменитого Полочанина.

            Ниже излагается одно из таких воззрений, базирующееся на данных генеалогии, сфрагистики, геральдики и краеведения. При этом рассмотрены следующие биографические  эпизоды: причастность Луки Скорины к известному сюжету 1492 года, авторский знак Скорины, вероятная дата рождения Франциска, загадочность его неправославного имени и вопрос поиска истоков духовного подвига Просветителя.

            Эпизод 1492 года, документально зафиксировавший имя полоцкого купца Лукиана Скорины, упомянут Г.Я.Голенченко [1,с.85], Г.П.Лебедевым [2,с.5] и иными, а подробно рассмотрен Е.Л. Немировским [3,с.153-154]. Не останавливаясь на анализе учёного, следует отметить, что известный факт грабежа не имел прямого отношения к отцу Франциска, что предельно чётко оговорено в тексте дипломатической, а значит, особоточной претензии – “Лукиан Скорина да Прокофьев”. При этом различное упоминание представителей одного, купеческого сословия – одного по имени и фамилии (в современном понимании термина), «Лукиан Скорина», а второго лишь по фамилии: «Прокофьев» – явно указывает на существование в Полоцке в конце XV века как минимум двух разных и зажиточных Скорин-купцов. Степень же их родства – это иной, отдельный и менее существенный в данном случае вопрос. Здесь более важен антропонимический нюанс – имя Лукиан не является синонимом или каким-либо вариантом имени Лука. Принципиальное различие этих имён вытекает из толкований их значений в православных именословах, согласно которым имя “Лукиан” означает “светлый”, а Лука – “из Лукании”. Не совпадают и дни поминовения православных святых с этими именами [4,с.62].

            Неубедительны и столетние загадки-отгадки так называемого герба Просветителя. Не вдаваясь в обсуждение многочисленных версий на сей счёт, отметим лишь общий анализ Е.Л.Немировским мнений относительно “затмения солнца” и обоснование им с книгоиздательских позиций вывода, что названное изображение – знак художника, которым в ряде случаев был сам Франциск Скорина [3,с.270-272].

            С мнением исследователя можно согласиться, правда, с небольшим уточнением – в книгах Скорины приведена группа авторских геральдических знаков, связанных воедино лишь общим сюжетом частичного солнечного затмения, на что, кстати, обратил внимание и сам учёный [там же, с.155-156]. Такое согласие с обоснованием Е.Л.Немировского базируется на следующем анализе упомянутого изображения с позиций формальной (теоретической) геральдики.

            Так, в альбоме гравюр Франциска Скорины, составленным Л.Т.Борозной [5], рассматриваемый геральдический знак встречается на 20 из 46 гравюр (1-7,22,24-26,32,34-41), на 10 из 48 заставок и виньеток (заставки и виньетки 48,51, IV-6, V-6, IX-6, XX-6, XLV-6) и в составе буквы “Х”. Что касается изображений солнечного затмения на гравюрах 12,13,18 и 19, а также в составе буквы “Ч” и “Я”, то о них, из-за отсутствия геральдического щита, можно говорить лишь как о геральдических эмблемах и не более того. При этом форма геральдического щита – главного элемента любого герба – у авторского знака на гравюрах, заставках, виньетках и букве “Х” заметно отличается друг от друга и насчитывает как минимум 12 столь несхожих вариантов, что все исследования так называемого “герба” Франциска Скорины являются по своей сути околонаучными.

            Существенно варьируется и сам сюжет затмения солнца на упомянутых щитах: серп повёрнут вправо в направлениях от 6 часов (гравюра 36) до 9 часов (заставка №1), при этом на гравюре 24 изображён начальный (!) момент затмения: лунный серп, повёрнутый на 8 часов, лишь касается диска солнца. А на эмблеме в букве “Ч” изображено окончание частичного затмения, причём лунный диск повёрнут на 3 часа (!!).

            Изображение солнца также переменно как по числу, так и по форме его лучей. Да и изображения человеческих ликов солнца и луны столь различны, что для постижения сути их эмоциональных состояний необходим специальный скрупулёзный, а значит, и достаточно объёмный анализ всех вариантов как авторских знаков, так и эмблем на гравюрах 12,13,18 и 19 и в составе букв “Ч” и “Я”.

            Таким образом, говорить о каком-то там гербе на скориновских гравюрах не приходится, так как подобная достаточно вольная трактовка одного и того же герба должна была восприниматься как оскорбление чести и достоинства армигера (гербовладельца). Но то, что недопустимо в отношении герба, вполне правомерно в отношении авторского знака, пусть и геральдического типа. Следовательно, вполне очевидно, что постоянно варьируя легко узнаваемый сюжет затмения солнца, автор знака не только подчеркнул его принципиальное отличие от родового герба, но и отметил чрезвычайное событие своей жизни – рождение в день частичного солнечного затмения, что и подметил в своё время Н.Н.Щекотихин.

            Правда, предположенная им дата рождения Франциска – март 1486 года – при всей своей соблазнительности не столь очевидна, как хотелось бы это приверженцам такой датировки. Суть момента в том, что формально убедительному утверждению – солнечное затмение 1486 года могло наблюдаться (при ясной погоде) и в Полоцке – противостоит обоснованное замечание Г.П.Лебедева о том, что бакалавром выпускник Ягеллоннской академии (университета), кстати, как и выпускник Пражской, мог стать не менее, чем в 22-24 года [6]. В этой связи им приведена более ранняя дата рождения Скорины – около 1482-1484 года - из которой вытекает, что в Краковскую академию он поступил не восемнадцатилетним юношей и тем более не четырнадцатилетним подростком, а вполне молодым человеком 20ти-22х лет. Однако это мнение почему-то не нашло понимания. Так, Г.Я.Голенченко твёрдо придерживается даты рождения Франциска около 1490 года или чуть ранее на основании того, что в акте Падуанского университета 1512 года Скорина назван “молодым человеком”, а в документах 20-30-х годов XVI века его называли зрелым мужчиной [1,с.86-87]. Вместе с тем упомянутые взаимоисключающие версии даты рождения учёного содержат и рациональные аргументы: авторский знак во всех вариантах отражает сюжет частичного солнечного затмения, возведение в степень бакалавра в ряде европейских академий осуществлялось для соискателей не моложе 22-24-х лет, а также, пусть и косвенное, но достоверное приведение возраста Просветителя в ряде прижизненных документов. Правда, в условиях разнобоя бесспорных доводов, напрашивается вывод о практической нереальности определить наиболее вероятный год рождения Скорины.

Однако, на наш взгляд, это не так. Как бы там ни было, доминирующим аргументом из вышеприведённых является “правило возраста”, выявленное, как отметил Г.П.Лебедев, учёными Пражского университета А.Я.Юнгманом и Г.Гольнером. Этому правилу, между прочим, не противоречит аргументация Г.Я.Голенченко: если бакалавру Скорине в 1506 году действительно было уже 22-24 года, то в 1512 году в учёную степень доктора медицины был возведён магистр медицины 28-30 лет, то есть без каких-либо натяжек ещё вполне “молодой человек”, причём пока ещё неженатый, а в 20х-30х годах XVI века он уже явно “зрелый мужчина”. Приемлемым представляется и аргумент с сюжетом солнечного затмения. Г.Я.Голенченко справедливо отметил, что в версии Н.Н.Щекотихина не приняты в расчёт другие затмения последней четверти XV века, которые могли наблюдаться в Полоцке [1,с.86]. Частично этот недостаток устранён Е.Л.Немировским, который, со ссылкой на работу Д.О.Святского 1915 года, привёл приемлимые даты ещё двух солнечных затмений: 1487 и 1491 годов [3,с.156]. Однако и им не упомянуты возможные затмения в важном промежутке - 1481-1485 годов. Следовательно, установление факта видимого частичного затмения в Полоцке в названный период практически сняло бы вопрос о дате рождения знаменитого Полочанина (Попутно отметим, что В.В.Агиевичем, со ссылкой на работу того же Д.О.Святского, приведена дата частичного затмения 1485 года, которое могло наблюдаться в Смоленске [7,с.232]).

Объясним и вопрос католического имени православного русина. По большому счёту он вообще не нуждается в обсуждении, так как сам Скорина однозначно определил свою принадлежность и к православию: “Положив есми в сих книгах образци храму господня, и сосудов его и дому царева, еже ставил ест Саломон-царь, а то для того, абы братия моя русь, люди посполитые, чтути могли ясней разумети” [8,с.37], и к русскому народу, например: “Я, Францишек, Скоринин сын с Полоцька, в лекарских науках доктор, повелел есми Псалтырю тиснути рускыми словами, а словенскым языком…наболей с тое причины, иже мя милос-тивый бог с того языка на свет пустил” [там же,с.18] или: “Аз теже напред богу в троици единому ко чти и своему прироженому рускому языку…выложил и сию книгу Есфер” [там же,с.71]. Тем не менее, регулярно появляются статьи с назойливыми заголовками типа: “Францыск Скарына – праваслаýны цi католiк? Фрагмент украiнскага скарыназнаýства”,”Цi мог Скарына быць пратэстантам?” и так далее. Основой подобным заполошным публикаци-ям служит  католическое имя православного учёного-энциклопедиста. Вместе с тем эту кон-фессиональную противоестественность исследователи пока не смогли непротиворечиво объяснить, так как конфессиональная обстановка в Полоцке на рубеже XV-XVI веков анализировалась лишь с позиции “талерантнасцi ýлады”, что далеко от истины.

Хорошо известно, что именно на этот период пришлись две войны 1492-1494 и 1500-1503 годов Литвы с Московской Русью с явным конфессиональным окрасом, кстати, между достаточно близкими родственниками: и Александр Казимирович, и Иван III Васильевич были как Рюриковичами, так и Гедеминовичами. Иван III – внук Софьи Витовтовны, а происхождение Гедеминовичей от Рюриковичей историческая наука ещё не научилась отрицать. При этом любопытно, что в промежутке между войнами Александр Казимирович и вовсе стал зятем Ивана Ш. А характерной особенностью высоких воевавших сторон было то, что первый из них был ревностным католиком, а второй – последовательным православным. И естественно, что в русском Полоцке продолжалось активное наступление католицизма на православие: наместниками со второй половины XV века назначались исключительно католики-неполочане [9,с.29-30].Так, в частности, на рубеже XV-XVI веков – Ян Юрьевич Заберезинский (март 1490-июль 1496), Юрий Пацевич (июль 1496-1501) и Станислав Глебович (1501-около 1504, далее до 1513 года воевода) [3,с.146-147;10,с.524]; главный храм города -Святая София - был перестроен в храм оборонного типа, причем в западном стиле [11,с.62] (версия А.Н.Кушнеревича о незначительной перестройке храма в названный период в своей основе гадательна [12,с.79], что и привело её автора к поспешному выводу); в 1498 году особым привилеем Великого князя Александра в город были призваны католические монахи бернардины [13,с.2;14,с.251], которым в том же году привилеем на Магдебургское право были неоправданно даны привилегии, равные привилегиям абсолютного большинства православных жителей города. Характерно, что уже в следующем году на одном из городских документов (полоцкой грамоте № 232 от 27.08.1499) появилась печать с изображением аббата-миссионера на борту военного когга XV века [15] и латинской легендой, в тексте которой название Полоцка приведено в полонизированном варианте – “Плоцк”. Последнее позволяет считать,что известный документ Краковской академии 1504 года, упоминающий имя Фран-циска из Плоцка, не содержит ошибки, а отражает факт применения в Польше полонизи-рованного названия Полоцка. Кроме того очевидно возникновение этого полонизма не в светской, а в конфессиональной среде – среде полоцких бернардинов-обсервантов, которым приписывается обучение юного Франциска латыни. Но это явное недоразумение, так как в целом бернардины не блистали в области просвещения [16,с.80], а бернардины-обсерванты, в частности, в отличие от бернардинов-конвентуалов, вообще не занимались просвещением населения. А их миссионерская деятельность была так приукрашена орденским хронистом         [3,с.162], что вызвала обоснованные подозрения у исследователей [13,с.2]. И действительно, акция по переходу православного населения Полотчины в католичество была столь неэффективной, что, не только попала в текст папской буллы от 23 августа 1501 года [там же], но и вынудила Великого князя разрешить в 1505 году полоцким бернардинам от его имени карать отступников от новой веры [17,с.5-6]. Последнее прямо указывает на главную причину, по которой Скорина, обращённый в католичество лишь в отчётах бернардинов, и при поступлении в Краковскую академию, и в период книгоиздательства называл себя Франциском, не упоминая своё православное имя. Да и высокая цель его литературной деятельности - “послужить простым руским людям, помочь им “познать мудрость и науку”, учить простых людей,”абы,научившиеся мудрости, добро жили на свете” [16.с.201] - сдерживала целеустремлённого Полочанина от пустого бравирования своим православным именем в преимущественно католической среде.

Поэтому гораздо важнее попытаться выянить истоки просветительской цели Франциска Скорины, тем более, что данный сюжет скоринианы является практически неизученным. В этой обширнейшей теме главными являются два взаимосвязанных вопроса:”был  ли знаком юный Франциск с печатными книгами до поступления в Краковскую академию?” и, если “да”, то “какие из них произвели на подрастающего гения жизнеопределяющее впечатление?” Здесь очевидна важная особенность второго вопроса: сама его постановка не только является ключом к будущему точному ответу на него, но и требует бесспорных доказательств утвердительного ответа на первый. В этой связи можно с удовлетворением отметить, что данные для таких доказательств начинают накапливаться. К ним в первую очередь относится упомянутая нами ремарка И.И.Григоровича относительно сообщения базилианина Игнатия Стебельского о существовании типографии в полоцком монастыре Иоанна Предтечи на Острове [18]. Не менее важным оказывается и описание А-Г.К.Киркором факта открытия краковским библиографом Эстрейхером того, что Триодь Цветная Швайпольт Фиоля и немца Франка была напечатана в 1483 году [19,с.99]. Примыкающим к нему является и туманный пассаж А.К.Кавко о демонстрации на региональной выставке старины имени Франтишка Скорины в Минске в 1918 году молитвенника Швайпольт Фиоля 1491 года с загадочной пометкой “из Полоцка” [20,с.138].

Таким образом, детальный анализ вышеупомянутых сведений И.Стебельского, А-Г. К.Киркора и А.К.Кавко позволит значительно расширить научные представления как об истоках просветительского подвижничества Франциска Скорины, так и русской культуре Полоцка XV-XVI да и XIX-XX веков.

Литература

1.Галенчанка Г.Я. Фрацыск Скарына – беларускi i усходнеславянскi першадрукар.-Мн.: Навука i тэхнiка, 1993.-280с.

2.Лебедзеý Г.П. Велiч яго здзяйсненняý//”Лiтаратура i мастацтва”, №39(3449) за 30.09.1988.-с.5-8.

3.Немировский Е.Л. Франциск Скорина: Жизнь и деятельность белорусского просветителя. – Мн.: Маст. Лiт.,1990.-597с.

4.Православный церковный календарь.1995.-Издательский отдел Московского Патриархата,1994.-112с.

5.Гравюры Францыска Скарыны/Складанне i тэкст Л.Ц.Баразны, 2-е выд.-Мн.:”Беларусь”,1990.-192с.

6.Лебедзеý Г.Я. Пуцявiны вялiкага палачанiна.Новыя адшуканнi з бiяграфii Францыска Скарыны//”Вiцебскi рабочы”, № 175(18659) за 12.09.1190.-с.4.

7.Агiевiч У.У. Сiмволiка гравюры Скарыны.-Мн.: Бел. Навука,1999.- 320с.

8.Скарына Ф. Творы:Прадмовы, сказаннi, пасляслоýi, акафiсты, пасхалiя/Уступ. арт., падрыхт. тэкстаý, камент., слоýнiк А.Ф.Коршунава, паказальнiкi А.Ф.Коршунава, В.А.Чамярыцкага.-Мн.: Навука i тэхнiка,1990.-207с.

9.Варонiн В.В. Палiтычны лад Полацкага ваяводства ý першай палове XVI ст.//Беларускi  гiстарычны агляд.Том 5.Сшытак 1(8). Чэрвень1998.-с.27-64.

10.Насевiч В.Л. Полацкае ваяводства/Энцыклапедыя гiсторыi Беларусi: У 6т. Т.5. М – Пуд/Берус. Энцыкл.; Рэдкал.: Г.П.Пашкоý (галоýны рэд.) i iнш.; Маст. Э.Э.Жакевiч. – Мн.: БелЭн, 1999. – с.524-525.

11.Ткачоý М.А. Замкi Беларусi (XIII XVII стст.). Мн.: Полымя, 1977. – 84с.

12.Кушнеревич А.Н. Храм или цитадель?//”Родина”(М.), № 6,2007. – с.76-80.

13.Варонiн В.В. “Народ нам верны, але ý веры схiзматык”//”Беларуская мiнýшчына”, № 4, 1996. – с. 2-3.

14.Варонiн В.В. Тарасаý Сяргей В. Полацк IX XVIIстст.//Беларускi гiстарычны агляд. Том 7. Сшытак 1(12). Чэрвень 2000. – с.246 – 254.

15.Трофимов А.И. Фрациск Скорина, бернардины, латынь//”Вестник культуры”, № 4(35), 2006. – с.4.

16.Владимиров Л.И. Всеобщая история книги. М.: Книга,1988. – 312с.

17.Прашковiч М.I. Францiшак Скарына – беларускi першадрукар. Пад рэдакцыяй д. г. н. З.Ю. Капысскага. – Мн.: Народная асвета, 1970. – 96с.

18.Трофимов А.И. Фрациск Скорина, бернардины, латынь//”Вестник культуры”, № 3(34), 2006. – с.5.

19.Живописная Россия. Отечество наше в его земельном, историческом, племенном, экономическом и бытовом значении. Литовское и Белорусское Полесье. Репринтное воспроизведение издания 1882 года. – Мн.: БелЭн, 1993. – 550с.

20.Каýка А.К. Што чытаý Скарына?//История книги, книжного дела и библиографии в Белоруссии (сборник статей). Мн.: Цнб им. Я.Коласа  АН  СССР, 1986. – 189с.   

 

P.S.

 

1. Данное сообщение планировалось в виде доклада на V Международной конференции «История и археология Полоцка и Полоцкой земли» (2007г.).

2. Статья опубликована в журнале Беллитсоюза «Полоцкая ветвь» - «Западная Двина», №1(13), с.115-118 за 2009 год.

3. Рождение Ф.Скорины в день частичного солнечного затмения вызывать сомнений практически не может. Другое дело – было ли оно видно в Полоцке вообще? Та тщательность, с которой Скорина изобразил все его фазы позволяет считать, что в Полоцке оно и не могло быть видимым по объективным астрономическим причинам. А совпадение даты рождения Ф. Скорины с датой одного из частичных солнечных затмений стало ему известно лишь при изучении астрономии в Краковском университете, что и послужило основой для отражения этого факта в своих гравюрах.

 

 

 

 

 

 

 

 

ПАСЬЯНС СУГГЕСТИВНОЙ СКОРИНИАНЫ.

МЫСЛИ  НАСУПЕРАК

 

   “Лiтва i лiцвiны былi на працягу шэрагу

стагоддзяý гiстарычнымi псеýданiмамi

 Беларусi i беларусаý”.                         М.Ермаловiч. “Вузел загадак”, 1989.

 

В данной статье, продолжающей тему нашего доклада “Эмблематический комментарий к отдельным эпизодам биографии Франциска Скорины”, рассматривается основной вопрос величия знаменитого Полочанина. Непосредственным поводом ещё раз обратиться к его жизнедеятельности послужил скромный юбилей – 490 лет назад, 6 августа 1517 года в Праге, увидела первая печатная книга русского Просветителя. Однако этот юбилей почему-то прошёл по-семейному тихо и незаметно, как бы в условиях очередного псевдонима «титульной» нации – в условиях “тутэйшавiзма” (термин, как известно, предложен в 1990-х годах российским скориноведом А. К. Кавкой). Вместе с тем густой туман скрытности породил простые вопросы: “А что мы знаем о знаменитом земляке?” и “Чем он, собственно, знаменит?” Ответы на них просты и очевидны: “А-а, толком почти ничего. Да и нет путной биографии Скорины”. “И вообще, какой он первопечатник, да ещё “беларуский”?”

Приведённое не содержит и тени натяжек, так как не секрет, что в биографии Франциска Скорины присутствует масса пробелов, каких-то гадательных суждений, зачастую не имеющих прямого отношения к нему, а то и явно спекулятивных версий-измышлений. Однако, сама его биография, как бы хорошо или плохо она не была изучена и изложена, интересна лишь тогда, когда без каких-либо гадательных кривотолков легко доказуемы выдающиеся заслуги Скорины перед своим Отечеством. Но именно в части заслуг при всей своей руплiвасцi (старательности) скоринианой нагорожено такое, что диву даёшься.

Так, на основании каких-то явно умышленных концепций знаменитый Полочанин объявлен и беларуским (ни в коем случае не путать с этническим термином “белорусский”), и восточнославянским (из чего автоматически вытекает этническая тонкость, что беларусы не относятся к восточным славянам) первопечатником. Однако, даже беглое знакомство с системным обзором начального периода книгопечатания в Европе свидетельствует, что Франциск Скорина не был ни первопечатником, ни второпечатником, ни даже третьепечатником; он вообще не был печатником (ни наборного, ни более раннего ксилографического способов печати) как таковым. Частично в этом убеждают данные, приведенные Г. Я. Голенченко (правда, со ссылкой на “в упор не замечаемую” в скориниане монографию Л. И. Владимирова “Всеобщая история книги” 1988 года) – “Па падлiках сучасных даследчыкаý у другой палавiне XV ст. у 200-300 еýрапейскiх гарадах у розны час дзейнiчала 1100-1700 друкарань, выйшла прыкладна 34-35 тыс. выданняý агульным тыражом 10-20 млн. экз.”. Процитированное приводит к естественному вопросу: “А попадает ли в этом случае Скорина в число первых двух тысяч “друкароý” или он, может быть, открывает третью их тысячу?” (что в определённой степени тоже почётно). Усиливает естественность вопроса и то, что в послесловиях к своим книгам он нигде не назвал себя печатником, однако постоянно отмечал, что он доктор, при этом уточнял – “в лекарских науках”. И лишь в двух случаях Скорина сообщил о своём непосредственном выполнении и печатных работ в процессе издания Апостола (а это уже как-никак 1525 год и не Чехия, а Литва): первый раз в послесловии к первому соборному посланию апостола Павла:”Выложено и вытиснено з великою пилъностию доктором Франциском Скориною…”, что в более адаптированном виде означает:”переведено и напечатано с большим вниманием”, а второй раз в послесловии Послания апостола Павла к Галатам:”…выложено и выбито доктором Франциском Скориною…”,что тоже означает:”переведено и напечатано”. Из этих пояснений автора вполне очевидны не столько замена отсутствовавшего (?) в тот момент печатника, сколько опробование Скориною каких-то технических новшеств печати, предложенных им самим. В пользу такого понимания приведенных сообщений свидетельствуют как уточнение”з великою пилъностию”, так и аномальный для скориновских текстов термин “выбито” вместо обычного “вытиснено”. Здесь обращает на себя внимание смысловая идентичность терминов “выбито” и “набиванка”. Последний  кратко рассмотрен Г. Я. Голенченко, отметившим единство технологий изготовления набивных досок и ксилографий (дрэварытаý) [1,с.60]. В этой связи невольно возникает предположение об экспериментальном опробовании Скориною другого способа печати – способа ксилографии, более простого, а тем самым и более экономичного. В пользу такого мнения говорит то, что текст послесловия к Посланию к Галатам выполнен весьма оригинально – в виде фигуры песочных часов. (В скобках нелишне отметить, что способ ксилографической печати буквально “до нитки” расписан в  художественной скориниане, смотри, например, Клышка А. К. Францыск Скарына, альбо як да нас прыйшла кнiга, Мн.: “Юнацтва”,1983,с.39-40, и почему-то не встречается в научно-академической). Правда, независимо от того, опробовал Скорина в упомянутых случаях один из вариантов ксилографического способа печати или нет, его издания и без того являются наборно-ксилографическими из-за обилия в них гравюр, заставок, виньеток и инициалов, нехарактерных в таком количестве для западных книг.

И поскольку Франциск Скорина не был собственно печатником (кстати, общепризнанный в Европе высокий социальный статус знаменитого учёного юридически ограничивал его в выполнении работ людей более низких сословий), постольку автоматически отпадает и определение его как белорусского, так и восточнославянского “першадрукара”. (Попутно уместно отметить, что сам Просветитель в своих произведениях называл себя русским, этнический термин “белорусы” в государственно-юридических документах да и в литературе того периода пока не выявлен, а одним из первых (?) славянских печатников был, как  известно, Швайпольт Фиоль, помощником которого (по А-Г. Киркору) был немец Франк. Странным является и то, что среди народов СССР беларусы оказались единственными, не представленными своим эпосом в томах Библиотеки Всемирной Литературы: “Калевала; Героический эпос народов СССР, тт. 12,13 и 14”).

Не был Франциск Скорина также не только первоиздателем, но и издателем вообще, так как наёмного штата издательских работников у него не было, свои книги он издавал накладом (на деньги) третьих лиц, неизвестны и подрядные работы Скорины по изданию книг других авторов.Вместе с тем было бы ошибкой и полное отрицание участия Скорины в выполнении отдельных работ издательского плана, так как в послесловиях неоднократно подчёркнуто, что данное произведение “доконано” (завершено) “працею и пильностью”, то есть работой и вниманием (усердием) самого доктора. Пояснение о “пильности” свидетельствует о выполнении Скориною в отмеченных случаях корректуры текста, что, однако, не может считаться полноценной издательской деятельностью, так как корректорская работа (причем лишь эпизодическая) является только небольшой частью издательской.

Вместе с тем, весьма впечатляющей (по известным данным) является огромная работа Франциска Скорины в части уточняющего (а, значит, более строгого) перевода книг Библии. И в этой связи его можно было бы назвать выдающимся переводчиком библейских текстов на русский язык и этим удовлетвориться, поскольку это неплохо согласуется с известными фактами. Но такое определение заслуг Скорины перед Отечеством и славянским миром было бы всего-навсего полуправдой, так как его основные заслуги неизмеримо выше и находятся в несколько иной области, а результаты кропотливой переводческой работы в книгах автора представлены им весьма своеобразно. Так, Г. Я. Голенченко отметил, что уже в своей первой книге – “Псалтыре” – Франциск Скорина дополнил традиционный православный текст “чужеродным” – латинским - фрагментом из Вульгаты. А в других своих книгах, по оценке того же учёного, Скорина поступил ещё более раскованно: его пражские издания оригинальны по содержанию, переводу, комментариям, предисловиям, колофонам и надписям и так далее. Общий вывод исследователя не столько точен, сколько впечатляет: ”Бiблiя (должно быть “Бiвлiя” – А. Т.) Скарыны не “ýпiсваецца” нi ý якую з вядомых канфесiйных схем Свяшчэннага пiсання. Яна не адпавядае царкоýным традыцыям не столькi складам i зместам, радком i лiтарай, колькi агульнай накiраванасцю, свецкiм жывым духам, грамадскiмi, нацыянальна-патрыятычнымi i асветнiцкiмi тэндэнцыямi” [1, с. 124]. Не правда ли, весьма своеобразным переводчиком оказался Франциск Скорина, если его талантливый переводческий труд никуда “не вписывается”? Получается, что и переводческие тружания Просветителя были не главными, а вспомогательными в его творческом подвиге. Тогда вполне естественно возникают новые вопросы: “Кем же в действительности был Франциск Скорина? В чём конкретно величие его просветительского подвига?”

Достаточно близко к выявлению сути величия Скорины подошёл известный советский искусствовед А. А. Сидоров, который охарактеризовал его в первую очередь как писателя. И именно эта область деятельности Франциска Скорины позволяет в целом приемлемо оценить его научно-духовный подвиг. Да, он принимал участие в выполнении как типографских, так и издательских работах, но оно было по большому счёту эпизодическим. Да, его перевод книг Библии равноценен как Септуагинте, так и Вульгате и в этой связи Скорина может, да и должен считаться выдающимся лингвистом, языковедом и переводчиком первой четверти XVI века. Но и эта его деятельность, как отмечено выше, носила всё-таки вспомогательный характер, так как основным на этом фоне был гениальный писательский труд, оставшийся в тени заведомо второстепенных “доследаý” большинства скориноведов. И это при том что произведения Франциска Скорины хорошо известны исследователям: и “Бивлия Руская” (1517-1519 гг.), и “Малая подорожная книжка” (не позже 1522 г.), и “Апостол” (март 1525 г.). На этом фоне весьма любопытен факт – наименее понятым для исследователей оказалось самое значительное произведение гения – “Бивлия Руская”, которую они почему-то дружно называют “Библией”. Очень странная лингвистическая подмена-уловка, ведь собственно “Библию” Скорина, не имевший богословской учёной степени, не имел церковно-юридического права не только издавать, но и толковать её тексты. Видимо учёным-скориноведам до сих пор недоступен для понимания очевидный факт – Скорина не нарушил этот запрет церкви, касавшийся лишь светских лиц. Да, для реализации своих просветительских целей он перевёл все книги Ветхого и Нового Заветов (это ещё не преступление), но издал-то он, используя свой собственный перевод, совсем другое произведение – “Бивлию Рускую”. И хотя рассматриваемая хитрость исследователей-“руплiýцаý”смешна до банальности, однако необходимо отметить, что предисловие в свою “Бивлию” автор начал с разъяснения заглавия: “Бивлиа – греческим языком, по-руски сказуется – книги” [2,с.45]. Далее он уточнил: ”а можете тым именем называти все книги ветхаго и новаго закону для достойности его, понеже Бивлия зуполная все то в собе замыкает”. А в предисловии “Книги перъвым Царьств” Скорина дал толкование и слову Библия:”Вси писма нового и ветхаго закона, восполок собраная, нарецаются Библиа, еше руским языком зовется Книга” [там же, с.33]. Тем самым он объяснил не только суть своего произведения: “Бивлия Руская” – это русская книга о книгах ветхого и нового Заветов Библии, но и принципиальное различие (при всей схожести написания и звучания) значения слов “Библия” и “Бивлия”: первое – имя собственное, а второе – обычное имя существительное, причём множественного числа. Следовательно, Скорина на основе своих переводов библейских текстов написал и издал не богословское произведение, а научно-популярные книги (на русском языке) о книгах Ветхого и Нового законов Библии. При этом следует подчеркнуть и то, что эти книги предназначались преимущественно для небогатых жителей Литовского государства. И именно светским характером книг Бивлии объясняется необычное их содержание: неканонический состав библейских текстов (кстати, строгих по качеству перевода), которые никуда не вписываются, наличие

титульных листов, авторских предисловий и послесловий, пояснений на полях, обилие гравюр, заставок, концовок, инициалов, а также включение в текст автопортрета и придание зачастую тексту необычной формы. Отмечая писательский подвиг Скорины, нельзя

обойти вниманием и выпавший из поля зрения исследователей факт – в начале 50-х годов XX века Степан Казимирович Майхрович (1908 – 1981гг.) обосновал как хорошее знакомство Франциска Скорины с латинским силлабичным стихосложением, так и профессиональное использование им такой формы стихов в своих предисловиях к переводам библейских книг [3,с.8-9]. Этот далеко идущий вывод учёного является своеобразным ключём  к кардинальному пересмотру не только биографии гениального Полочанина, но и ряда других вопросов отечественной истории. Кстати, С. К. Майхрович, видимо первый, кто поставил под большое сомнение общепринятую версию о Франциске Скорине как о печатнике [4, с.48-49 и 181, сноска 22].

В заключение правомерно отметить следующее. В своей монографии Г. Я. Голенченко честно констатировал: “Мабыць палову Скарынiяны складаюць кампiлятыýныя выданнi i публiкацыi, для навуковага ýжытку не надта прыдатныя. Назапашана не так многа: шмат яшчэ працы для даследчыкаý”[1, с.8]. В продолжение этого вывода необходимо сказать, что из оставшейся половины Скоринианы большая её часть для рядового читателя также “не надта прыдатная”, поскольку из гениального русского писателя-поэта первой четверти XVI века создана научная химера – “беларускi i ýсходнеславянскi першадрукар” из второй, а возможно и третьей, тысячи их общего числа на то время. Правда, ситуация с существующим описанием вокруг да около жизнедеятельности Франциска Скорины представляется шалостью трёхлетнего карапуза, например, по сравнению с превознесением  общеевропейских заслуг в области книгопечатания знаменитого Генсфлейша цум Гутенберга (Йохана Гутенберга). В этой связи самого пристального внимания заслуживает дополнительное обсуждение вопроса начала книгопечатания не столько у каких-то там восточных славян, сколько у русских, а значит, на Руси великой. Безусловно, подобный анализ затронет и предшественников Ивана Фёдорова, и Франциска Скорину, да и других печатных дел мастеров, трудившихся на ниве просвещения. Последнее, это очевидно, требует отдельной статьи, причем без замызганных для хорошо истоптанной темы конъюнктурных шпаргалок от западных суфлёров.

 

 

 

Литература

1.    Галенчанка Г. Я. Францыск Скарына – беларускi i ýсходнеславянскi першадрукар. – Мн.: Навука i тэхнiка, 1993. – 280 с.

2.    Скарына Ф. Творы: Прадмовы, сказаннi, пасляслоýi, пасхалiя/ Уступ. арт., падрыхт. тэкстаý, камент., слоýнiк А. Ф. Каршунава, паказальнiкi А. Ф. Каршунава, В. А. Чамярыцкага. – Мн.: Навука i тэхнiка, 1990. – 207 с.

3.    Майхровiч С. Замест прадмовы/Энеiда навыварат. Тарас на Парнасе. – Мн.: Дзяржаýнае вучэбна-педагагiчнае выдавецтва БССР, 1953. – с.3 – 32.

4.    Майхровiч Сцяпан. Георгiй Скарына. – Мн.: “Беларусь”, 1966. – 188 с.

 

P. S.

Статья опубликована в газете Беллитсоюза «Полоцкая ветвь» -«Вестник культуры» №1,2 за 2008г.

 

Термин суггестивный означает внушаемый и широко используется, в

частности, в психологии и философии (смотри, например, §1. ”Эстетическое восприятие как суггестивная эмоция” в монографии

 Грузенберга С. О. “Гений и творчество”, Мн.: Харвест, М.: Аст, 2001, с.12-22).

                                                       

 

 

 

РАЗМЫШЛЕНИЯ О НАЧАЛЕ КНИГОПЕЧАТАНИЯ НА РУССКИХ   ЗЕМЛЯХ

 

“В древности те, кто умел следовать Пути, не просвещали народ, а оставляли его в невежестве. Когда народ много знает, им трудно управлять”.

Из книги “Даодэцзин”, глава 65, Китай, VI в. до н. э.

 

          Любой, кто интересуется Отечественной историей книгопечатания, рано или поздно обратит внимание на следующее суждение популярного толка: ”Аб высокасцi культуры Лiтоýска-Беларускай дзяржавы сьведчыць i вялiкi разьвiтак беларускага друку. Мы ведаем, што калi Заходняя Эýропа перажыла малакультурныя часы сярэднiх вякоý i начала сваю новую гiстарычную працу, то першай справай абуджанае культуры было адкрыцьце друку, а друк адкрыý для культуры шлях у шырокiя колы грамадзянства. У 1455 годзе Ян Гутэнберг у Нюрбэнзе надрукаваý Бiблiю. Толькi праз 28 год зьявiлася ý Кракаве (1483 г.) першая друко-ваная беларуская кнiга Цьветная Трыодзь, а праз 8 год (1492 г.) таксама ý Кракаве зьявiлася яшчэ другая кнiга Актоiх. Друкованая беларуская Бiблiя зьявiлася ý 1517 годзе. Раней за яе вышлi з друку толькi гутэнбергаýская Бiблiя (1455 г.) i чэская Бiблiя (1488 г.). Што датычыць да Масквы, то там першая друкованая славянская кнiга, Апостал, зьявiлася толькi ý 1573-м годзе, на 90 год пазьней ад першай друкованай беларускай кнiгi. Вельмi рана зьяýляюцца i беларускiя друкарнi. У Кракаве беларуская друкарня начала друкаваць у 1483 годзе, польская – на 22 гады пазьней, у 1505 годзе; у Вiльнi беларуская друкарня iснуе з 1525 году, а польская – з 1576 году, на 51 год пазьней. У Маскве друкарня начала працаваць з 1563 году, на 80 год пазьней за беларускую друкарню. Да ýсiх гэтых лiчбаý нам ня трэба нiчога дадаваць, бо яны гавораць самi за сябе”[1, с. 100-101].

           Казалось бы, явно упрощённый до банальности просветительский экскурс профессора В. М. Игнатовского не заслуживает не только анализа, но и какого-либо упоминания. Однако такое предположение глубоко ошибочно не столько из-за фактологических ошибок и очевидных натяжек, сколько по иным, более серьёзным взаимосвязанным причинам. Ведь за подобными “неискусными в разуме” расчётами – “хто там уперадзе, а хто ззаду” – про-сматривается качественно иной вопрос: ”Чем обусловлен весьма странный факт начала на-борного книгопечатания в Московской Руси лишь около середины XVI века?”- то есть практически на сто лет позже, чем в Европе. Поиску непротиворечивого ответа на данный вопрос и посвящена данная статья.

Сам по себе рассматриваемый вопрос не новый. Пожалуй, одним из первых о начале книгопечатания в Москве около 1553 года написал один из выдающихся зачинателей нового дела Иван Фёдоров в приложении к Апостолу 1564 года [2,с. 261; 3,с. 209]. Это сообщение друкаря «пред тым невиданного» согласуется с известными грамотами царя Ивана Грозного от 9 февраля и 22 марта 1556 года к новгородским дьякам: ”Послали мы в Новгород печатных дел мастера Марушу Нефедьева, приказали ему досмотреть камени…”(камни, пригодные для камнерезных работ) [3, с. 212]. Ремарка царя, что он послал “печатных дел мастера Марушу Нефедьева”, при всей лаконичности достаточно информативна. Так, из неё вытекает следующее.

Во-первых, Маруша Нефедьев – лицо светское, так как для церковнослужителей того времени всегда указывался их церковный сан.

Во-вторых, он относился к одному из средних слоёв, так как назван по имени и фами-лии. А поскольку был отправлен с поручением самим царём, то наиболее вероятно, что он принадлежал к более знатной прослойке, примыкающей к  родовитой знати.

В-третьих, краткость характеристики Нефедьева – “печатных дел мастер” – явно сви-детельствует о том, что как существо, так и особенности его ремесла были хорошо известны новгородским дьякам, адресатам царя. А это, в свою очередь, говорит о том, что на Руси кни-гопечатание как таковое уже не воспринималось как некая “заморская” диковинка, а было  освоенным и привычным до обыденности делом.

          Справедливость этого подтверждается следующими известными эпизодами. Так, в  отношении найденных ещё в XIX веке так называемых “анонимных изданий” – “Четвероевангелия”, Триоди “постной” и “цветной” и “Псалтыря” – отличающихся друг от друга размерами, графикой и элементами шрифтов, предполагается, что они изданы в 1553 – 1565-х годах, то есть начали издаваться за 10–11 лет до “Апостола” Ивана Фёдорова и Петра Мстиславца. При этом основанием для такой датировки анонимных изданий послужили их якобы ученические недостатки, неоправданные в полиграфии, такие как обилие вариантов шрифтовых знаков и неровность строк с правой стороны (отсутствие так называемой выключки) [3, с. 210-211], то есть старательная имитация графики рукописных книг [4, с. 66,84]. Последовательной имитацией рукописных книг считается и оригинальная техника набора с так называемым “перекрещиванием строк”, когда линия нижних выносных элементов верхней строки пересекает надстрочные знаки следующей строки [там же, с. 67]. Однако анализ данных выводов об анонимных изданиях позволяет совершенно иначе оценить ситуацию, касающуюся начала книгопечатания на Руси и, в частности, в Русском княжестве в составе Литвы.

          Так, рассматривая аргументацию исследователей, Л. И. Владимиров предположительно отметил: ”Очевидно, первопечатникам было предписано воспроизводить типографским способом просмотренный и апробированный митрополитом рукописный оригинал со всей возможной факсимильной точностью вплоть до размеров шрифта и конфигурации знаков. Возможно, это обстоятельство и объясняет, почему семь анонимных изданий отпечатаны пятью разными шрифтами – они точно имитируют шрифт соответствующего рукописного оригинала” [3, с. 213]. В целом прозорливое мнение учёного нуждается, тем не менее, в небольшом уточнении – набор узкошрифтного Четвероевангелия в этом плане, как известно, стоит особняком, так как он аналогичен набору славянских западных книг, выполненных без “перекрещивания строк”[4, с.84], характерного для остальных выявленных анонимных изданий. Последнее – это очевидно – ещё больше усложняет рассматриваемую ситуацию. Да, нельзя забывать и то, что среднешрифтное Четвероевангелие напечатано на другой бумаге (не французского, а немецкого происхождения).

          В попытках непротиворечиво объяснить все малопонятные особенности анонимных изданий исследователи пришли к мнению, что в “дофёдоровский” период книгопечатания в Москве либо в одной типографии работал не один мастер [4, с. 83-84; 3, с. 213], либо издания печатались не в одной типографии [3, с. 213], причём возможно и не в Москве, а в Новгороде [5,с.9].Тем самым из научного тумана выделено главное: к моменту выхода Апостола 1564 года в Московской Руси сложилась достаточно развитая книгоиздательская среда.

          Именно наличием развитой книгоиздательской среды можно объяснить ряд извест-ных, но разрозненных и формально полуневнятных сообщений. В частности, более понятной становится причина, почему именно в 1553 году “по повелению царя… и благословенно преосвященного Макария митрополита начали изыскивать мастерство печатных книг в год 61-й восьмой тысячи” [3, с. 209], ведь незадолго до этого, в 1547-48-х годах, произошла любопытная история с предприимчивым немцем из саксонского города Гослара Гансом Шлитте, на которой стоит остановиться подробнее из-за малоприметного, но редкостного по своей информативности штриха.

          Названный Ганс Шлитте принял, по данным Е. Л. Немировского (со ссылкой на кёнигсбергское издание 1810 года), поручение русского царя “привезти в наше государство…. мастеров и докторов, которые умеют ходить за больными и лечить их, книжных людей, понимающих латинскую и немецкую грамоту, мастеров,умеющих изготовлять броню и панцири, горных мастеров, знающих методы обработки золотой, серебряной, оловянной и свин-цовой руды, людей, которые умеют находить в воде жемчуг и драгоценные камни, золотых дел мастеров, ружейного мастера, мастера по отливке колоколов, строительных мастеров, умеющих возводить каменные и деревянные города, замки и церкви, полевых врачей, умеющих лечить свежие раны и сведущие в лекарствах, людей, умеющих привести воду в замок, и бумажных мастеров” [4, с. 37]. В Германии он завербовал мастеров по 123-м профессиям (вот тебе и авантюрист по тому же Е. Л. Немировскому) и в том числе не только бумажного мастера и переводчиков, но и печатника, переплётчика и мастера по изготовлению карт [там же], которого исследователи почему-то представили как гравёра [там же; 3, с. 209]. Но столь впечатляющий контингент высококвалифицированных ремесленников (явно указывающий на какой-то план масштабного преобразования Русского государства) до Руси не доехал, так как Шлитте арестовали и бросили в тюрьму ещё в Любеке (главном городе дряхлеющего Ганзейского союза) и поэтому лишь немногим из них удалось попасть в Москву [3, с. 209]. И если интереснейший вопрос – кто конкретно из завербованных Шлитте мастеров смог добраться до Москвы – выходит за рамки рассматриваемого вопроса, то  эпизод с Любеком будет рассмотрен несколько ниже. А пока уместно обсудить вышеназванный штрих, связанный с упоминанием мастера по изготовлению карт, так как эти мастера (уже в 1417 году антверпенские (это Нидерланды) ксилографы организовали свой цех) – звёздный момент в истории книгопечатания в Европе.

          Дело в том, что упомянутые в царской грамоте мастера в XV веке в Европе называ-лись несколько иначе, например, в Лионе (Франция!) – “вырезатели карт”, а в Польше и того проще – “картовники” и лишь в позднее их стали называть “принтерами” (печатниками). А занимались эти вырезатели карт примерно с конца XIV века печатанием не книг, а преимущественно игральных карт, причём достаточно простым и известным способом печати – способом ксилографии [там же, с. 96]. Поэтому вопрос, с какой целью такого мастера пыта-лись пригласить в Москву в середине XVI века, требует дополнительного изучения, тем более, что ксилография как способ печати на Руси был не только давно известен, но и широко применялся, в частности, в процессе нанесения рисунка на ткань, причём в двух вариантах: либо в виде “выбойки” – изготовления ткани с окрашенным фоном, либо в виде “набойки” – изготовления ткани с окрашенным узором по некрашенному фону [4, с. 52].

          Правда, сам сюжет с “принтером” вскоре получил логическое продолжение. Уже в 1552 году по просьбе Ивана IV датский король Христиан III направил в Москву мастера Ганса Миссенгейма с типографскими принадлежностями, Библией, переведённой Лютером и другими книгами [6, с. 52]. Е. Л. Немировский, обстоятельно рассмотревший вопрос о “российском Гутенберге”[2, с. 243-251], отметил, что Ганс Мейссенгейм Богбиндер (это иная транскрипция имени Ганса Миссенгейма) был высокообразованный человек, имевший степень магистра (предшествовашей высшей – доктора наук), и состоял в переписке с крупнейшими умами Европы, в том числе и с Эразмом Роттердамским. Однако, после самого беглого ознакомления с привезёнными им книгами обнаружился их еретический характер, в связи с чем достаточно известный в датской истории "лютор“, кстати, в 1532 году ставший личным секретарём у свергнутого с престола короля Кристиана II (как не вспомить о дискус-сии, что в 1509(?) – 1512 годах королевским секретарём у датского короля Иоанна I был Франциск Скорина), уже в 1554 году оказался в Копенгагене [6, с. 52; 2, с. 248, 249]. В этом впечатляющем сюжете обращают на себя два момента, требующие дополнительного рассмотрения.

          Первый из них касается термина “российский Гутенберг”, под которым в ряде публи-каций фигурирует Богбиндер. И суть вопроса не в том, что к моменту выхода Апостола он уже умер у себя на родине [2, с. 249], а в том, что Миссенгейм Богбиндер в принципе не мог оказать положительного влияния на развитие книгопечатания в Москве, так как из-за своего “люторства” был без промедления отправлен обратно. Что касается уподобления его Гутен-бергу, то и здесь всё, как говорится, “шито белыми нитками”. Суть ситуации предельно проста – в самой Европе (не говоря уже о Китае, в котором ксилографический способ печати был известен с VI века, а способ печати с наборных литер, то есть наборный, был изобретён кузнецом Би Шеном в середине XI века [7, с.238, 239]) первенство Генсфлейша цум Гутенберга как первопечатника [3, с. 97] оспаривается в ряде стран. Так, претендентами на изобретение книгопечатания называют ювелира Прокопа Вальдфогеля из Праги, работавшего в 1444-1446 годах в Авиньоне (Франция), печатника из Брюгге (Фландрия) Яна Бритто, жителя Хаарлема (Голландия) Лауренса Янсзоона Костера, Никола Жакона, издававшего книги в Париже и Венеции, а также Панфило Кастальди из Фельтре, в честь которого в Италии воздвигнут памятник [там же]. Поэтому неслучайно Л. В. Владимиров созвучно известному тезису К. Я. Тромонина о коллективном изобретении книгопечатания (“О начале книгопечатания в России”, 1843 и 1845) [2, с. 241] констатировал, что “сама история изобретения способа печатать текст подвижными металлическими литерами выяснена ещё не до конца. Очевидно одно: современный способ печати изобретён был не сразу и не одним человеком… Во многих странах Европы печатники интенсивно искали пути усовершенствований. К этому же их побуждала и взаимная конкуренция” [3, с. 97]. И это действительно так. Вот что сообщалось, например, в книге “Ядро российской истории”(написана около 1715 года, издана в 1770 году):”Во время княжения сего Василия Московского великого князя, около 1440 году от Р. Х., великое некое и воистинну божие благодеяние послано всей вселенной, от Иоанна Гутенберга Аргентинца новым письма родом изобретено. Тот первый художество типографское, сиесть книги печатать, выдумал и приобрел в городе Аргентине, оттуда в Могунцию пришед, тож художество щастливо (но с великим иждивением) совершил; потом прибавил и умножил его Иоанн Ментс в Аргентине, а Сиктус Русингер Аргентинец перенес сие художество в Италию, в город Неаполь; в то же время Ударлик Ган Немец в Риме печатал”[2, с. 242]. (Аргентиной в Средние века назывался Страсбург (Франция), а Могунцией – Майнц (Германия); смотри: Потин В. М. Монеты. Клады. Коллекции: Очерки нумизматики.- С. Петербург: Искусство-СПБ, 1992. – с.287, 288, примечание I). И это ещё не всё. В Страсбурге (Аргентине) у Гутенберга, как оказывается, были компаньоны – судья Ханс Риффе и ещё два жителя Страсбурга, имя одного из которых известно – Андреас Дритцен [3, с. 97]. А в Майнце (Могунции), как выяснилось не столь давно, идея книгопечатания витала в воздухе уже за несколько лет (в 1440 году) до прибытия туда Гутенберга (он прибыл в Майнц лишь в 1448 году [там же, с. 100]): “В этом году в городе Майнце четыре ученых человека часто встречались друг с другом и обсуждали разные прошедшие, современные и предстоящие события и, среди прочего, говорили о том, что в течение многих лет очень ученые люди считали, что в мире обращается очень мало книг. Кто хочет иметь книги, должен покупать их за большие деньги или содержать собственных писцов, что связано с немалыми затруднениями. В результате (а они долго рассуждали об этих вещах) они пришли мысли о том, чтобы делать из одной книги много книг, не написанных от руки, но изготовленных с помощью другого искусства, которое они тут же решились осуществить. Для этого они пробовали печатать сначала слогами и шрифтами на деревянных ножках, а затем медными буквами, пока, наконец, не пришли к оловянным литерам, с помощью которых все получилось наилучшим образом. Так хорошие люди после размышлений впервые изобрели способ изготовлять книги с помощью пресса или типографии. В дальнейшем, исходя из этих начальных опытов, другие люди усовершенствовали искусство, сделав его таким, каким мы его знаем сегодня. И эти благочестивые люди достойны большой благодарности от человечества и вечного воздаяния от бога” [8, с. 509-510].

          Мало того, описания существа изобретения Гутенберга исследователи не приводят, а ограничиваются лишь предположениями [4, с.11; 3, с. 98]. Последнее не удивительно, так как и в Майнце у Гутенберга также были компаньоны, жители города: Йоханн Фуст, помогавший ему советами и деньгами, а позднее  каллиграфы Петер Шёффер из Гернсхейма, который, по рассказу начала XVI века летописца Хирзауского монастыря Йоханна Тритемия, “придумал более лёгкий способ отливать литеры и довёл это искусство до такого уровня совершенства, на каком оно стоит ныне” [3, с. 100-101] и Николас Енсон [9, с.79]. Да и более простой ксилографический способ печати в той же Европе утратил своё значение (и то не окончательно) лишь к 1530 году [там же, с. 96], продержавшись таким образом, как конкурент наборному, около ста лет.

          Второй момент интересен ещё больше и касается типографских принадлежностей, привезённых Гансом Миссенгеймом в Москву. К сожалению, исследователи не обратили внимания на него, видимо, из-за странных сомнений в отношении самого посещения Москвы посланцем датского короля [2, с. 251; 3, с. 210]. Вместе с тем, дополнительный анализ известных сведений по данному вопросу позволил установить следующее.

Во-первых, несмотря на неточную датировку событий и предусмотрительную обтека-емость рассказа, история начала книгопечатания в Москве в “Сказании о воображении книг печатного дела” изложена с высокой степенью информированности:”повествует же ся от не-ких яко преже их (т. е. прежде Ивана Федорова и Петра Мстиславца. – Е. Н.) нецыи, или бу-дет и они сами, малыми некими и неискусными начертании печатаваху книги” [2, с. 258]. В сообщении прямо говорится о каких-то малых и нескусных начертаниях печатных книг. А ведь именно малый размер шрифта (кегль) характерен и для части литер узкошрифтного Четвероевангелия (кегль 7 мм [4, с. 66]), и для Триоди постной (кегль 8,3 мм [там же, с. 70]) и резко контрастирует с кеглем (12,5 мм) широкошрифтных Четвероевангелия и Псалтыри. Кроме того, узкошрифтное Четвероевангелие отпечатано без вышеупомянутого “перекре-щивания строк”, то есть не в многовековом стиле русских рукописных книг, а в стиле, близ-ком к западноевропейским печатным книгам [там же, с. 67], что естественно воспринималось современниками как “неискусное начертание”. Да и наличие на некоторых его полосах так называемого “слепого” тиснения оказалось настолько необычным, что Е. Л. Немировский сделал вывод:”в московской типографии с самого начала стоял типографский стан, рассчи-танный на одновременное печатание двух полос” [там же]. Все упомянутые особенности названных книг практически бесспорно свидетельствуют о том, что они были изданы не только другим мастером [4, с. 83-84; 3, с. 213], но и на ином типографском стане, точнее, в другой типографии, как предположил Л. И. Владимиров [3, с. 213]. А если учесть и то, что узко-шрифтное Четвероевангелие имеет в основном кегль 10 мм [4, с. 66], предельно близкий кеглю Триоди цветной – 10,3 мм [там же, с. 72], то мнение о второй типографии становится ещё более убедительным.

          Во-вторых, предельная обтекаемость упоминания некоторых (“нецыев”), начавших печатать книги “преже их” – Ивана Фёдорова и Петра Мстиславца – обусловлена не отсутствием у автора “Сказания” документальных подтверждений [2, с. 258], а совершенно иным обстоятельством – “Сказание” составлялось, вероятнее всего в 1645-1646 годах, для нового царя Алексея Михайловича, чтобы познакомить его с деятельностью его царственных предков по развитию и распространению книгопечатания [там же, с. 260]. Именно поэтому хорошо известный автору “Сказания” факт начала книгопечатания за несколько лет до Фёдорова изложен им в форме опровержения якобы бытующих слухов. Ведь, если назвать имена предшественников Ивана Фёдорова, то тем самым не только принизить столь важное  государственное начинание самого Ивана Грозного, но и нанести явное оскорбление как великому пращуру, так и юному царю.

          Таким образом, рассмотренное место “Сказания” весьма своеобразно не только подтверждает сам факт начала книгопечатания на Руси до устроения царевой типографии, но и в неявном виде указывает, что оно началось незадолго до этого – “или будет и они сами” (Иван Фёдоров и Петр Мстиславец). Это порождает вопрос о их предшественниках , а также о типографском станке и ином оснащении этой типографии. На данный вопрос есть при-емлимые пояснения.

          Так, достаточно логичной выглядит гипотеза Е. Л. Немировского, что организатором первой московской типогафии был священник Благовещенского собора Сильвестр, один из руководителей “Избранной рады” и владелец рукописной мастерской [4, с. 85-91; 3, с. 212]. Но, практическая организация типографии начинается с приобретения, в первую очередь, ти-пографского станка. Казалось бы, откуда ему взяться в Москве около 1552 года, если не так давно, в 1547 году, царь Иван Грозный ещё только давал поручение ”предприимчивому немецкому авантюристу” Гансу Шлитте “искать в Германии художников для книжного дела”, миссия которого завершилась крайне неудачно [4, с. 36-37]. Но оснащение для этой типографии появилось, причём неожиданно, в 1552 году, вместе с так называемым “российским Гутенбергом” – Гансом Миссенгеймом Богбиндером. Правда, после вышеупомя-нутого ознакомления с привезёнными Богбиндером книгами, тому пришлось столь резво вернуться на родину, что ему было не до типографских принадлежностей. Получается, что именно они оказались в конечном итоге у Сильвестра, который смог быстро найти им достойное применение. И вполне очевидно, что это произошло до того момента 1553 года, когда “по повелению царя … и благословению преосвященного Макария митрополита начали изыскивать мастерство печатных книг” [3, с. 209], так как в противном случае типографские принадлежности миссии Богбиндера были бы взяты для организации государевой типографии. Такая судьба оставленных в Москве датских типографских принадлежностей косвенно подтверждается вышеупомянутым фактом отправки в Новгород в конце 1555, начале 1556 года государева “печатных дел мастера” Маруши Нефедьева по книгопечатным вопросам.

          Следовательно, изложенное позволяет утверждать, что предшественницей государевой типографии, из стен которой вышел знаменитый Апостол, была экспромтом созданная типография Сильвестра, с деятельностью которой и следует связать первые известные безвыходные издания. Одновременно по формальным признакам начало книгопечатания в Московской Руси правомерно отнести к 1553 году и не ранее.

          На первый взгляд вывод о начале книгопечатания в Москве в 1553 году более чем обескураживающий, особенно на фоне оговорки “по формальным признакам”. Однако, несмотря на известность этой даты и ранее, она более чем символична, так как позволяет более верно представить все перепетии начала книгопечатания на Руси и, как говорится, разложить всё по полочкам.

          Во-первых, безвыходные книги, изданные в типографии Сильвестра, были напе-чатаны не только на зарубежной бумаге [4, с. 55], но также и с использованием оборудования зарубежного происхождения. При этом, из-за известных особенностей набора узкошрифтного Четвероевангелия, выполненного не столько в западнорусской или южнославянской, сколько в общеевропейской традиции, то есть без перекрещивания строк, не исключено участие (на первых порах) в наборных работах западного ремесленника. Совокупность отмеченных факторов и даёт основание говорить о дофёдоровском периоде книгопечатания лишь как оформальном его начале. Другими словами, это была как бы генеральная репетиция реализации идеи книгопечатания на Руси, которая, кстати, прошла весьма успешно. Формальность этого краткого периода обусловлена и тем, что работы по организации государевой типографии продолжались, как видно из упомянутых царских писем 1556 года, при уже действующей под началом Сильвестра.

          Во-вторых, несмотря на всю соблазнительность вышеобоснованной даты – 1553 год, начало книгопечатания на Руси всё-таки следует соотносить с хорошо известной датой выхо-да Апостола, то есть с 1564-м годом по более серьёзной и одновременно удивительной причине. Частично существо этой причины изложено в осторожной оговорке Е. Л. Немировского: “Видимо, и в России начало бумагоделания совпадает с возникновением книгопечатания” [4, с. 54]. Именно одновременность начала государственного книгопечатания и собственного производства бумаги является безусловным рубежом нового этапа книжного дела в Московской Руси. И если вопрос книгоиздательской деятельности в Москве Ивана Фёдорова (который, кстати, по материнской линии может быть отнесён к выходцам из смоленских бояр Мстиславского воеводства [10, с. 142], откуда, как известно, был и его сподвижник Пётр Мстиславец), изучен достаточно хорошо, то вопрос начала изготовления собственной бумаги нуждается в небольшом обсуждении.

          Так, итальянец Рафаэль Барберини, бывший в Москве в 1565 году, оценил бумагу, изготовлявшуюся на здешней мельнице, как плохую, а современный зарубежный учёный Э. Кинан, выявивший в 1971 году в Копенгагене послание Ивана Грозного, написанное на бумаге с государевой филигранью (водяным знаком): “Ц[а]рь Иван Вас[и]льевич всеа Руси в лето ЗОД” (то есть 7074 год или 1565/66 год), счёл её качественной и пригодной и для письма, и для печати [4, с. 54]. Таким образом, усилиями Ивана Грозного к 1566 году в государстве было налажено как печатание книг, так и бумаги разного назначения. Причём, если бумагоделание стало развиваться без особых препятствий (например, в купчей 1576 года фигурируют две бумажные мельницы разных лиц, граничащие одна с другой), то царский замысел книгопечатания встретил на первых порах столь серьёзное противодействие, что царю пришлось прибегнуть к благословению преосвященного митрополита. Данное обстоятельство, отмеченное ещё Иваном Фёдоровым, позволяет точнее определить круг “злых” лиц, противодействовавших царскому замыслу и вынудивших вскоре после издания Апостола и самого друкаря со своим единомышленником покинуть Русь.

          Во-первых, это так называемые “осифляне” – последователи основателя Волоколам-ского монастыря и сурового противника ереси жидовствующих Иосифа Волоцкого (1439-1515 гг.) [11, с. 318], выступавшие против широкого распространения знаний среди мирян и, в этой связи, против развития печатного дела: ”Грех есть простым людям читать Апостол или Евангелие…не читай много книг, чтобы не поддаться ереси” [3, с. 210].

          А, во-вторых, это выполнявшие работу по найму или по заказу неопытные перепис-чики книг и малоквалифицированные миряне, а также и писцы-профессионалы, с целью уде-шевления процесса размножения книг переходившие от полуустава к скорописи, заметно снижавшему качество книгописания [там же, с. 208].

Вполне очевидно, что благословение митрополитом царского замысла книгопечата-ния было направлено на уменьшение противодействия нововведению не столько со стороны “осифлян”, сколько со стороны более многочисленных книжных писцов-ремесленников, то есть со стороны, по словам Максима Грека, “переписующих, ненаученых сущих и неискусных в разуме и хитростей грамматикийстей”. Попутно можно отметить, что крайне негатив-ное отношение к первым печатным книгам проявилось в своё время и в Европе. Так, один из крупнейших итальянских библиофилов XV века урбинский герцог Федериго да Монтефельтро (1422-1482 гг.), затративший сказочное богатство на свою коллекцию в 1120 роскошных томов на пергамене, не допустил в неё ни одной печатной книги – “эти варварские германские подделки под книгу” [3, с. 93].

          Впрочем, противодействие введению книгопечатания на Руси ограничилось сожже-нием типографии Анфима Сильвестрова, о чём сохранилось свидетельство английского пос-ла Джейлса Флетчера, жившего в России в 1588-1599 годах: “ночью подожгли, и станок с литерами совершенно сгорели, о чём, полагают, постаралось духовенство” [4, с. 91] и вынужденным выездом за границу Ивана Фёдорова и Петра Тимофеева Мстиславца в 1566 году.

          Основной причиной скорого прекращения борьбы “злых” людей с книгопечатанием послужило то, что первые печатные книги на продажу оказались намного дороже рукописных, особенно при малых и единичных (на заказ) тиражах, и поэтому не могли на равных конкурировать с ними. Мало того, как показали исследования советского учёного Б. В. Сапунова, что: “ только с середины XVII в., то есть через 100 лет после основания первой типографии в Москве, современники начали ощущать экономическую выгоду типографского способа производства книг” [12, с. 49]. Здесь необходимо подчеркнуть, что они “только начали ощущать”, а не ощутили в полной мере. И что характерно, аналогичная ситуация была и в Европе, о чём свидетельствует авторитетный вывод А. С. Мыльникова: “Не касаясь стран Востока…, можно со всей определённостью утверждать, что в той или иной степени руко-писный способ книгопроизводства сохранялся в Европе длительное время после изобретения книгопечатания (до XVIII XIX вв.) не только у народов, ввиду неблагоприятных внешне-политических факторов (национальное угнетение) относительно отставших в культурном развитии (словаки, народы Балканского полуострова), но в определённые периоды и в опре-делённой социальной среде у народов, имевших прочные и давние традиции книгопечата-ния” [13, с. 21].

          Таким образом вполне очевидно, что основным фактором, не только серьёзно замед-лявшим развитие книгопечатания на Руси в течение ста лет, но и делавшим практически бессмысленным его введение вслед за европейскими странами, был фактор огромных организа-ционно-технических и, как следствие денежных, затрат на реализацию самого способа на-борной печати по сравнению с хорошо налаженным экономным и достаточно производи-тельным рукописным способом.

          Высокая степень отлаженности рукописного способа книгопечатания на Руси характе-ризуется, в частности, широким изготовлением с конца XV века полиграфических заготовок типовых заставок, получивших странное название “старопечатные клейма”. При этом в отношении последних высказано мнение, что: “оттиски гравированных на меди заставок находились в свободной продаже и специально предназначались для наклеивания на страницы рукописей и последующего расцвечивания” [14, с. 99]. Казалось бы, данный тезис настолько ясный и однозначный, что не нуждается в каких-либо дополнениях и тем более обсуждениях. Вместе с тем он столь многозначителен, что требует существенных комментариев, особенно на фоне утверждения о рукописной книге, как об опытном поле “для выявления возможностей различных техник полиграфического репродуцирования в период, непосредственно предшествовавший возникновению книгопечатания в Москве” [4, с. 61-62]. В этой связи следует отметить следующее.

          Во-первых, фундаментальный тезис Д. С. Лихачёва: “История книги едина. Она не может быть разбита на две обособленные истории: историю рукописной книги и историю печатной книги” [5, с. 3] не оставляет места представлениям о русской рукописной книге как минимум с пятисотлетней традицией как о каком-то там “опытном поле” для печатной.

          Во-вторых, выявленное исследователями количество рукописных книг конца XV (1489 г.) первой половины XVI веков с наклеенными печатными чёрно-белыми заготовками заставок достаточно велико [14, с. 102-103; 4, с. 57, 61], чтобы можно было говорить о длительном и масштабном, а возможно, и широкомасштабном их применении в этих книгах. В этой связи становится понятным и обыденность упоминания в царских посланиях 1556 года Маруши Нефедьева в качестве “печатных дел мастера” и сама его характеристика – мастер “печатных дел”, а не “печатник”, как в известном поручении Гансу Шлитте.

          И, в-третьих, если в Европе в случае краха той или иной типографии производилась распродажа ксилографических досок с гравюрами и инициалами (гравюры “Христос во храме” “Крещение Господне”, а также инициал “С” “Малой подорожной книжки” Франциска Скорины яркий тому пример [15, с. 162, 164, 166, 171]), что способствовало в таких случаях незначительному снижению издержек по выпуску печатных книг, то на Руси широкое изготовление печатных заготовок типовых заставок было направлено на снижение издержек изготовления рукописных книг, которые и без того были значительно дешевле привозных печатных, к тому же зачастую и сомнительного содержания.

          Именно более низкой стоимостью изготовления рукописной книги на Руси по сравнению с дорогой печатной книгой Европы, а не какой-то там технической отсталостью Руси или мракобесием отдельных её церковнослужителей, объясняется относительно позднее, причём при определённом принуждении со стороны и царя, и митрополита, начало книгопечатания в Москве. Оказывается, на Руси умели считать деньги не только не хуже, чем в Европе, но и значительно умнее.

          Поэтому на Руси остались глухи к разговорам Максима Грека о пользе книгопечата-ния [4, с. 39-40], а к деятельности магдебургского и любекского типографа Бартоломея Гота-на в Новгороде по распространению западноевропейских печатных книг “на латинском и русском языках” и вовсе отнеслись крайне враждебно [там же, с. 35-36, 38]. (Кстати, у Е. Л. Немировского рядом с именем Готана есть ещё туманное упоминание имени Ивана Смерда Половца, как об одном из возможных организаторов книгопечатания на Руси в конце XV века, которое, правда, этим и ограничено). А самого Бартоломея (Варфоломея) Готана в конце концов обвинили в каких-то преступлениях, возможно, в преспупных связях в пользу закрываемой ганзейской конторы, и утопили [16, с. 16; 4, с. 36]. Драматическую гибель своего горожанина могущественный Любек припомнил через пятьдесят лет и сполна отыгрался на по-сланце Москвы упомянутом выше Гансе Шлитте.

          Тем не менее, несмотря на вышеприведенные аргументы в пользу начала государева книгопечатания в Московской Руси с 1564 года, имеются и отрывочные упоминания, глухие, но настойчивые, о книгопечатании на землях Белой Руси – на русских землях в составе Литвы – уже в XV веке, то есть задолго до скориновских изданий. Так, у того же В. М. Игнатовского есть утверждение, что, например, в Полоцке и Могилёве типографии существовали в XV веке [1, с. 102]. Отсутствие комментария или примечания затрудняет оценку степени его достоверности, но и не позволяет сбрасывать со счетов. Более конкретно сообщение И. И. Григоровича (1790-1853 гг.) о нахождении в полоцком монастыре Святого Иоана Предтечи типографии. При этом им отмечено уничтожение монастыря в 1579 году во время занятия города Стефаном Баторием, а также подчёркнут факт архимандитского настоятельства в названной обители [17, с. 93, пункт XXXII и примечание 4].

          И не с деятельностью ли полоцкой типографии монастыря Святого Иоана Предтечи связано упоминание в известном реестре книг и рукописей Благовещенского монастыря в Супрасле (близ Белостока), составленном архимандритом Сергием Кимбарем в 1557 году, в котором под номером 105-109 значится: “Книг битых (печатанных) 5” [18, с. 202]. Первая часть этого списка учитывает книги, попавшие в монастырь до 1532 года [8, с. 125], что повышает интерес к приведенной записи. В отношении её В. Л. Немировский пояснил: “Словом “битые” Кимбарь определял печатные книги” [там же]. С таким внушаемым пониманием предельно чёткой записи согласиться нельзя. Сергий Кимбарь лаконично и ясно описал книги: они печатные, но напечатаны другим способом печати (не наборным) – “битые”. Поэтому видеть в них издания Франциска Скорины, южнославянских типографий или Швайпольт Феоля и немца Франка серьёзных оснований нет.

          Вместе с тем термин “битые” довольно прозрачно указывает на более простой и экономный способ печати – на широкораспространённый во всей Европе XV века ксилографический (битый) его вариант [3, с. 96]. Если это так, то тогда обмолвка В. М. Игнатовского о существовании в Полоцке в XV веке типографии лишь подтверждает известное положение о широком распространении ксилографического способа печати в Европе. А появление в Бла-говещенском монастыре Супрасля “битых” книг из Полоцка приобретает правдоподобие на фоне хорошо известных фактов: шляхетный Матвей Иоаннович (легендарный Матвей Десятый из Торопца), “который написал и надал в монастырь Супрасльский книгу великую, рекомую Десятоглав. В лето от сотворения мира 7015, року господня 1507-го” [19, с. 80], имел девять старших братьев монахов и трёх сестёр монахинь. Весьма важное в этом то, что один из его братьев – Евстафий Торопка был в начале XVI века (в частности, в 1507 году) игуменом (настоятелем) упомянутого Иоаннопредтеченского монастыря в Полоцке [там же, с. 73], причём, как уже было сказано, в чине архимандрита, что характерно лишь для крупнейших монастырей [20, с. 123]. При этом Н. В. Николаев предположил, что при посредничестве своего брата Евфимия, весьма влиятельного церковного лица в Литовском государстве, Матвей Иоаннович мог познакомиться с Франциском Скориною [19, с. 73]. Не исключает подобной связи и Е. Л. Немировский [8, с. 116]. И если сюжет с “битыми” книгами подтвердится дальнейшими исследованиями, то тогда можно будет смело говорить о том, что с основами книгопечатания будущий Просветитель познакомился уже в родном Полоцке, а не где-то в основном католической Европе.

          И в заключение следует рассмотреть самый существенный момент книгопечатания – вопрос о писчем материале книги, так как совершенно незаметно, к середине XVI века он стал важнейшим не только и не столько для введения государственного книгопечатания, но и вообще для поддержания имевшегося уровня грамотности Руси.

Так, хорошо известно, что с XI века писчим материалом на Руси были пергамент собственного производства, береста и воск (в конце концов археологи в 2000 году в Новгороде нашли не пустую церу, а церу с кириллическим текстом начала XI века, составившим своеобразную книжку на восковых страницах церы), а не позднее XII века к ним добавилась и бумага, о чём есть слишком прозрачное упоминание в знаменитом Слове Даниила Заточеника. Но с середины XV века береста как писчий материал стала исчезать (первым оказался центр её использования – Господин Великий Новгород), к середине XVI века заметно уменьшилось и использование пергамента, а вышедшая на первое место по применению бумага была привозной: из Европы через Ригу, а значит и Полоцк – Витебск, Новгород, Псков (?) и с Востока – из Средней Азии и Ирана. При этом, как отметил Л. И. Владимиров, “иноземные купцы… продавали её русским перекупщикам по двойной цене, те же, при перепродаже местным по-требителям бумаги, надбавляли, в свою очередь, ещё одну пятую или четверть её цены” [3, с. 208]. Здесь нелишне напомнить, что в самой Европе “выпуск бумаги оказался хотя и дорого-стоящим, но доходным делом” [там же, с. 94].

          Таким образом, решая вопрос организации государевой типографии, Иван Грозный увидел серьёзную опасность, грозившую Руси – снижение, а возможно, и вовсе потерю грамотности в случае дальнейшего отсутствия собственного производства бумаги, ставшей по существу единственным писчим материалом. Осознав столь негативную и вероятную перспективу, он принял прозорливые меры по выпуску отечественной бумаги. И весьма примечательно, что первая русская бумага и первая печатная книга государевой типографии появились одновременно. Так что 1564 год – дата не столько начала книгопечатания на русских землях, сколько дата продолжения дальнейшего повышения уровня грамотности и образованности всея Руси.

 

ЛИТЕРАТУРА

1.        Iгнатоýскi У. М. Кароткi нарыс гiсторыi Беларусi/ Уступ. арт. А. П. Грыцкевiча; Камент. i заýвагi Э. Н. Гнеýкi. – 5-е выд. – Мн.: Беларусь, 1992. – 190с.

2.        Немировский Е. Л. Историографические заметки к вопросу о начале книгопечата­ния на Руси/ Книга. Исследования и материалы. Сборник VII. – М.: Изд-во Всесоюзной Книжной Палаты, 1962. – с. 239-263.

3.        Владимиров Л.И. Всеобщая история книги. Древний мир. Средневековье. Возрождение. XVII век. – М.: Книга, 1988. – 312с.

4.        Немировский Е. Л. Иван Фёдоров (около 1510-1583). – М.: Наука, 1985. – 318с.

5.        Лихачёв Д. С. Задачи изучения связи рукописной книги и печатной/ Рукописная и печатная книга. – М.: Наука, 1975. – с. 3-10.

6.        Скрынников Р. Г. Иван Грозный. – М.: Наука, 1983. – 248 с.

7.        Фоминцев В. И. Книга и книгоиздательство в Китайской Народной Республике (1940-1958)/ Книга. Исследования и материалы. Сборник II. – М.: Изд-во Всесоюзной Книжной Палаты, 1960. – с. 239-274.

8.        Немировский Е. Л. Франциск Скорина: Жизнь и деятельность белорусского просветителя. – Мн.: Маст. лiт., 1990. – 597 с.

9.        Капр А. Взаимоотношение между почерком, печатным шрифтом и каллиграфией/ Рукописная и печатная книга. – М.: Наука, 1975. – с. 79-85.

10.    Трофимов А. И. О белорусских генеалогических связях друкаря Ивана Фёдорова//Гербовед (М.), 1999, № 2(34). – с. 140-144.

11.    Иллюстрированный энциклопедический словарь Ф. Брокгауза и И. Ефрона. – М.: Изд-во Эксмо, 2006. – 960 с.

12.    Сапунов В. Б. Изменение соотношений рукописных и печатных книг в русских библиотеках XVI-XVII вв. /Рукописная и печатная книга. – М.: Наука, 1975. – с. 37-50.

13.    Мыльников А. С. Вопросы изучения поздней рукописной книги (проблематика и задачи)/Рукописная и печатнач книга. – М.: Наука, 1975. – с. 19-36.

14.    Немировский Е. Л. Гравюра на меди в русской рукописной книге XVIXVII вв. /Рукописная и печатная книга. – М.: Наука, 1975. – с. 94-104.

15.    Шматов В. Ф. Искусство книги Франциска Скорины. – М.: Книга, 1990. – 207 с.

16.    Брага С. (Тумаш В.) Доктар Скарына ý Маскве/Прадм. Г. Сагановiча. – Мн.: Навука i тэхнiка, 1983. – 47 с.

17.    Грыгаровiч I. I. Беларуская iерархiя/Мн.: БелЭн, 1992. – 102 с.

18.    Запартыка Г. Страчаныя скарбы манастырскiх бiблiятэк/480 год беларускага кнiгадрукавання: Матэрыялы трэцiх Скарынаýскiх чытанняý/Гал. рэд. А. Мальдзiс i iнш. – Мн.: Беларуская навука, 1998. – с. 198 – 205.

19.    Нiкалаеý М. В. Палата кнiгапiсная: Рукапiсная кнiга на Беларусi ý XXVIII стагоддзях/Рэд. М. М. Розаý, А. С. Мыльнiкаý. – Мн.: Маст. лiт., 1993. – 239 с.

20.    Рэлiгiя i царква на Беларусi: Энцыкл. давед./Рэдкал.: Г. П. Пашкоý i iнш.; Маст. А. А. Глекаý. – Мн.; БелЭн, 2001. – 368 с.

 

P.S.

1. Статья опубликована в газете Беллитсоюза «Полоцкая ветвь» - «Вестник культуры» №№2-4 за 2009г. и №1 за 2010г..

2. О выпуске бумаге на Руси в XIV веке см. библиографию в монографии Шапиро А.Л. Проблемы социально-экономической истории Руси XIV-XVI в.в., Л., 1977, с.50-80, 94-139. Ссылка на источник см. в учебнике: Шапиро А.Л. Историография с древнейших времён по XVIII век. Курс лекций. Л. Изд-во Ленинградского университета, 1982г., с.72, сноска.

 

Заключение

 

Изучение вопроса времени и причин получения Полоцком качественно разных атрибутов города-печати, в частности гербовой, и герба – вывело на эпизод появления в 1498г. в исконно русском и православном городе духовной «апруды»  бернардинов-абсервантов, которым, как оказалось, в целом бездоказательно приписали «подвиг» обучения знаменитого полачанина латинскому языку. А связанное с этим внимательное ознакомление с иными биографическими данными о Франциске Скорине даёт основание считать, что в скориниане преобладает дух, говоря словами И.В.Турчиновича, безсвязного перечня событий преимущественно XV-XVI веков.

Что касается явно шулерского представления гениального русского писателя XVI века каким-то там «беларусским першадрукаром», то в истории русской цивилизации это ещё не самое большое зло со стороны «навукоýцаý» -наперсточников. При этом, не касаясь дорюриковских времён нашей истории правомерно упомянуть следующие подструганные в чужих интересах моменты в жизни Руси.

1. Обширный род первых летописных русских князей IX-X веков по существу «обрезан» до четырёх-пяти имён: Рюрик, Олег, Святослав, да ещё княгиня Ольга, что представляется очевидной «липой», так как держава от Новгорода (Ладоги, Белоозера) до Киева (Таматархи – Тмутаракани) просто физически не могла управляться одним, пусть и могущественным, князем.

2. История призвания русской дружины варягов (в IX-X веках на Руси так называли особое сословие – наёмных профессиональных воинов-охранников как сухопутных, так и морских границ государства) для охраны северо-западных земель от набегов скандинавских морских грабителей (викингов-норманнов) в отечественной историографии представлена, как показал С. Лесной, в крайне искаженном виде. В действительности согласно летописям русская дружина под предводительством Рюрика была выбрана из пяти!!! претендентов, в числе которых были и хазары (козары).  

3. До минимума сведена роль Олега Вещего в создании Русской державы с новой столицей в Киеве, («мати городов руских»). В частности, замалчивается факт введения им общегосударственной письменности на основе «руского письма», которое несколько ранее в переработанном виде – кириллице – стало использоваться в Моравии (для которой и потребовалась переработка «руского письма»), а позднее и в ряде других славянских государствах.

4. Существенно фальсифицированной остаётся история каменного зодчества на Руси. Оно берёт своё начало не с Десятинной (Богородицкой) церкви, а как минимум с княжеского дворца, построенного ещё при князе Игоре. При этом роль Византии в храмовом строительстве на Руси чрезмерно преувеличена. В частности, истоки самобытной полоцкой школы церковного строительства, как показывают письменные тексты и знаки на плинфе  полоцких храмов, восходят к опыту черниговских и тмутараканских (абхазо-печенежских) зодчих и строителей, тогда как византийские зодчие «здесь не стояли».

5. Выдающуюся просветительскую роль Преподобной Ефросинии Полоцкой, создавшей на Руси вторую, а возможно и первую, школу университетского уровня для повзрослевших детей княжеской знати свели до маловразумительных предположений о начале создания ею Полоцкой летописи. Однако публикация М. Линнинковой обрывка из полоцкого летописного свода о полоцких событиях конца XI века свидетельствует о несостоятельности известных предположений -  «пузырей».

6. Борьба за чистоту православных помыслов способствовала практическому забвению высокообразованной полоцкой княжны – монахини (семь лет переписывала книги в Спасской обители) Параскевы (Пракседы) Полоцкой.

Список подобных пунктов, свидетельствующих о совершенно другой нашей истории, можно было бы продолжать и продолжать. Однако и вышеприведённого вполне достаточно для доказательства ранее упомянутых нелестных оценок «достижений» бравых историков-«даследчыкаý», ныне спешно сочиняющих очередную «гiсторыю Белай Русi», где «Белая» лапша на уши есть, но нет «руской» Руси.

И в качестве заключительного пассажа уместно обозначить наличие вопросов судьбы библиотек полоцких монастырей (в первую очередь Софийского собора) и существования в Иоаннопредтеченском  монастыре на Иванском острове первой (?) типографии в славном граде Полоцком.

11.08.2010г.

 

 

 

 

 Приложение:

 

 

 

Белорусская Скориниана.

Возвращаясь к напечатанному.

 

С интересом ознакомился в газете «Беларускi калекцыянер» (№1(8), 1993, с.4) со статьёй А. Белого «Медальная Скарынiяна». В дополнение к этой статье сообщаю ещё о двух медалях, связанных со Скориной.

В 1972 году к 455-летию белорусского книгопечатания на Полоцком литейно-миханическом заводе малым тиражом была выпущена медаль с портретом Франциска Скорины на реверсе. Особенность этого выпуска в том, что медаль известна в трёх вариантах. Первый вариант  (фото 1) из анодированного алюминия (диаметр 76,5 мм, толщина 4,9 мм) является пробным, так как имя «ГЕОРГIЙ» не выделено точками, и над  буквой «Й» также отсутствует точка. Второй вариант (фото 2) также из анодированного алюминия, но несколько отличается размерами: диаметр 77,2 мм, толщина 5,3 мм. А третий вариант (фото 3) выполнен из меди, его диаметр 77,4 мм. В 1990 году был выпущен сувенирный кулон из дерева (79x66x8мм) (фото 4), который в небольшом количестве поступил в продажу. К сожалению, сведений о месте изготовления и тираже не имеется.

                                                                                                      А.Трофимов, новополочанин.

 

P.S.

1. Заметка напечатана в газете «Беларускi калекцыянер» (№2(9), 1993, с.4) на белорусском языке, перевод редакции газеты.

2. Как выяснилось позднее, полоцкая медаль 1972 года является, по существу, компиляционным вариантом знаменитой медали А. Кашкуревича 1967 года (бронза, диаметр 75 мм).

 

 

 

  

 

Гербы i геральдычныя выявы на гравюрах «Бiблii Рускай» Францiшка Скарыны

ШАЛАНДА Аляксей Iванавiч (Горадня, Беларусь)

к.г.н., дацэнт кафедры грамадскiх навук Гродзенскага дзяржаунага

аграрнага унiверсiтэта

 

Негледзячы на даволi вялiкую Скарынiяну, застаецца яшчэ шмат спрэчных i маладаследаванных праблемау, звязаных з жыццём i творчасцю нашага першадрукара. Сярод ix - загадкавыя i нерастлумачаныя да сёння гербы i геральдычныя выявы на гравюрах славутай «Бiблii Рус­кай», выдадзенай у чэшскай Празе у 1517-1519 г. Памiж даследчыкамi няма адзiнства нават у тым, як ix называць, бо прапануюцца самыя розныя тэрмшы: сыгнеты, клейны, гмеркi, гербы, выдавецкiя i нават масонскiя (!?) знакi. На нашу думку, выклiкана гэта недаацэнкай беларускiмi гicтopыкамi магчымасцяу тaкix спецыяльных гiстарычных дысцыплiнау, як геральдыка, сфрагiстыка, векciлалогiя i генеалогiя, у сувязi з чым ix метады даследавання папросту iгнаруюцца. Прауда, трэба прызнаць, што адбываецца гэта ад простага няведання, бо доугi час пералiчаныя спецыяльныя гiстарычныя дысцыплiны знаходзiлiся у Беларуci у занядбаным стане па вядомых прычынах.

        Няма таму нiчога дзiунага у тым, што першым даследчыкам, хто паспрабавау даць комплексную геральдычную экспертызу гравюрам Ф.Скарыны быу англiйскi даследчык Гай Пiкарда. Трэба таксама адзначыць працы i вядомага беларускага геральдыста Анатоля Цiтова.

        На жаль, высновы згаданых вышэй даследчыкау не пераканалi ска-рыназнауцау. Гэтаму былi дзве прычыны. Па-першае, аргументацыя i Г.Пiкарды, i А.Цiтова сапрауды не заусёды была пераканаучая. Па-дру­гое, занядбанне у Беларусi спецыяльных гiстарычных дысцыплiнау прывяло да таго, што такая праблема беларускай гiсторыi, як геральдыка Вялiкага княства Лiтоускага, Рускага i Жамойцкага (ВКЛ) знаходзiцца усё яшчэ на пачатковай стадыi распрацоукi. Мэтай нашага даследавання з'яуляецца вызначэнне дакладнай колькасцi гербау i геральдычных выяу на гравюрах пражскай «Бiблii Рускай», ix поунае апiсанне, а таксама спроба iдэнтыфiкацыi уладальнiкау.

       Як вядома, Г.Пiкарда налiчыу на скарынаускiх гравюрах не менш за 14-ць гербау i гербавых выяу. Аднак, на нашу думку, ix на 5-ць болей -усяго 19-ць. Апiшам i разгледзiм кожны герб i геральдычную выяву асобна:

1.           на тарчы месяц злучаны з сонцам (шляхецю герб Ф.Скарыны).

2.           на тарчы трохканцовы крыж накшталт лiтары «Т», якi упiсаны у трохкутнiк, што стаiць вяршыняй дагары, за тарчай тарчатрымальнiк -леу (мяшчанскi гербiк бацькi Ф.Скарыны - Лукаша Скарыны).

3.            на тарчы трохканцовы крыж накшталт лiтары «Т» з насечкамi на верхняй папярочцы, якi yпicaны у трохкутнiк, што стаiць вяршыняй да­гары (мяшчанскi repбiк брата Ф.Скарыны - Iвана Скарыны).

4.     на тарчы трохканцовы крыж накшталт лiтары «Т», у якiм канцы верхняй папярочкi закончаны трохкутнiкамi вяршынямi унiз, выходзiць з трохкутнiка вяршыняй дагары (мяшчанскi гербiк Францiшка Скарыны).

5.           на тарчы доугi просты (лацiнскi) крыж стаiць на трапецыi, з верхнiх вуглоу якой выходзяць у правы i левы куты тарчы дзве ляскi, за тарчай тарчатрымальнiк - леу (мяшчанскi гербiк невядомай мацi Ф.Ска­рыны).

6.           на тарчы чатырохпялёсткавая ружа з чатырма падпялёсткамi (мяш-чанскi гербiк Яна Северына?).

7.      на сцягу трохкутнiк вяршыняй дагары з чатырохпялёсткавай ружай з чатырма падпялёсткамi наверсе (мяшчанскi repбiк сына Яна Севе­рына - Паула?).

8.     на сцягу выява дзвухгаловага арла (герб iмператара Святой Рымскай iмперii Максiмiльяна I Габсбурга).

9.           на сцягу гербавы знак у выглядзе лацiнскай лiтары «W» (герб Альбрэхта Гаштольда).

10.   на сцягу тры трубы з матузкамi, злучаныя веерам (герб Юрыя Радзiвiла).

11.   на сцягу клейнавы знак - страла вастрыём дагары, якая стаiць на дузе канцамi унiз, пад ёй пяцiкутная зорка i месяц paгaмi уверх (герб князя Канстанцiна Iванавiча Астрожскага).

12.   на сцягу выява кароны (герб караля польскага i вялiкага князя лiтоускага Жыгiмонта Старога).

13.   на сцягу тры ляскi, складзенныя накшталт кiрылiчнай лiтары «Ж» (мяшчанскi гербiк Багдана Онкава).

14.   на сцягу выява злучаных у шахаунiцу трох (2 i 1) квадратау (мяш­чанскi гербiк Мжулаша Копача?).

15.                        на сцягу выява зоркi Давiда (выява Мiхеля Есiфовiча).

16.   на сцягу клейнавы знак у выглядзе касога крыжа (мяшчанскi гербiк Стэфана Сырамятнiка - продка Зарэцкiх).

17.   на сцягу выява вужа галавой улева, злоуленага у пятлю (герб мас­така-гравёра Ф.Скарыны «AW» - Антона Вонсама цi Антона з Вормсу?).

18.              натарчы пустое поле (сiмвалiчны герб Бога).

19.              клейнавы знак у выглядзе перакуленага доутага простага (лацiнскага) крыжа, увеньчанага касым крыжам (мяшчанскi гербiк Цiмафея Майсяевiча Залатара).

 

     Такiм чынам, Ф.Скарына не толькi пазнаёмiу беларускi паспалiты люд з тэкстам Старога Запавету. Гербы i геральдычныя выявы (19-ць) i генеалагiчныя дрэвы на гравюрах «Бiблii Рускай» пашыралi у ВКЛ веды па геральдыцы i генеалогii, вучылi правiльна складаць шляхецкiя гербы i мяшчанскiя гepбiкi, маляваць радаводы. Без гэтых ведау цяжка уявiць сабе адукаванага чалавека у феадальным грамадстве. Таму, мы не памылiмся, калi скажам, што Ф.Скарыну па праву можна лiчыць першым беларускiм геральдыстам. Акрамя гэтага, негледзячы на гiпатэтычнасць некаторых нашых iдэнтыфкацый, якiя патрабуюць далейшых даследаванняу, шэраг важных высноу можна зрабщь ужо зараз:

 -Францыск Скарына атрымаý набiлiтацыю i асабiсты шляхецкi герб з выявай злучаных сонца i месяца. Адначасова ён працягвау карыстацца сваiм мяшчанскiм гербiкам.

 - Друкаванню «Бiблii Рускай» спрыялi iмпеpaтap CPI Максiмiльян I Габсбург, кароль польскi i вялiкi князь лiтoycкi Жыгiмонт Стары, кароль чэшскi Людвiк, магнаты Альбрэхт Гаштольд, Юры Радзiвiл, князь Кан-станцiн Iванавiч Астрожскi, вiленскiя мяшчане, жыдоуская грамада у ВКЛ.

 -Ф.Скарына меу высокага узроýню прафесiйную каманду паплечнiкаý: Т.М.З. (Цiмафея Майсеявiча Залатара?), мастака-гравёра A. W. (Ан­тона Вонсама цi Антона з Вормсу?) i iнш.

-Наклад «Бiблii Рускай» сапрауды друкавауся у прыватных пражскiх друкарнях, а не ва уласнай друкарнi Ф.Скарыны.

 

 

 

Об имении Скорины на Рассонщине.

Библиография.

1.       Лебедзеý Г.Я.  Пуцявiны вялiкага палачанiна. «Вiцебскi рабочы» за 08 верасня 1990г.

2.       Маёнтак Скарыны на Расоншчыне / Памяць: Гiст.-дакум. хронiкi Расон. р-на / Беларус. Энцыкл.: Гал. рэд. Беларус. Энцыкл. : Б.I.Сачанка (гал.рэд.) I iнш. Маст. А.М.Хiлькевiч. – Мн.: БелЭН, 1994.-с.34.

3.        Галенчанка Г.  Проблемныя дакументы скарынiяны ў кантэксце реальнай крытыкi // 480 год беларускага кнiгадрукавання: Матэрыялы трэцiх Скарынаўскiх чытанняў //

Гал. рэд. А.Мальдзiс i iнш. – Мн.: Беларуская навука, 1998г., с.18-19 – (Беларусiка=Albaruthenica; Кн.9).

 

    

Биографическая справка о первых европейских печатниках XV века.

 

Приводимая ниже справка касается печатников наборного способа печати и составлена на основании разнородных интернет-материалов и отечественных публикаций 1990-2001 годов.

 

 1. Лауренс (Лаврентий) Янсзоон Костер.

В 1423 году он создал шрифт из деревянных, а позднее оловянных литер, а также прототип печатного станка <1, с.179, Книгопечатание; И-М>, напечатал книжку «Зеркало человеческого спасения» и несколько других (без выходных данных), сохранившихся до наших дней. Отмечается также, что один из его помощников,  некий Йохан, похоже сбежал в Майнц, прихватив с собой часть оборудования и весь запас литер <И-М>.

 

2.  Никол Жансон (Йенсон).

Придворный(!) печатник французского короля (Карла VII, из династии Валуа) по сообщению нескольких источников печатал в Париже и  ….. Утверждается также, что Гуттенберг к его изобретению прибавил лишь разнообразные литеры <И-М>.

 

3. Прокоп Вальдфогель, ювелир из Праги.

В 1444-1446 годах он жил и работал в Авиньоне (Франция) и владел «искусством искусственно писать», а также пользовался набором из 48-ми литер и различным инструментом. Сведений о напечатанных им книгах не сохранилось <И-М>.

 

4. Ян (Жан) Бритто из Брюгге (Фландрия) .

По отрывочным сведениям он в 1445 году изобрёл способ печатания подвижным шрифтом, с помощью которого напечатал «Учение» <И-М>.

 

5. Панфило (Памфилио) Кастальди из Фельтре.

Сообщается, что он в середине XV века проводил работы, аналогичные работам Яна Бритто <И-М>. (Не следует забывать, что в Италии ему установлен памятник).

Кроме того, в дополнение к вышеназванным лицам следует отметить, что Е.Л. Немировским учениками (?)  Гуттенберга названы Конрад Свенгейм Арнольд Паннартц из Праги, основавшие в 1465 году в Субнако (близ Рима) первую (?) в Италии типографию <2, с.209-210>.

 

Литература.

1. Смирнова Е.Д. и др. Средневековый мир в терминах, именах и названиях: Словарь-справочник/Науч.ред. В.А.Федосюк, Е.Д.Смирнова; Сост. Е.Д.Смирнова. – 2-е изд. Испр. – Мн. : Беларусь, 2001. – 383с.

2.  Немировский Е.Л. Франциск Скорина: Жизнь и деятельность белорусского просветителя. – Мн.: Маст.лiт., 1990. – 597с. 

 

 

ПРАГРАМА РАБОТЫ КАНФЕРЭНЦЫІ

 

9 верасня

 

10.00-11.00 — рэгістрацыя ўдзельнікаў. 11.00-11.30 — адкрыццё канферэнцыі.

 

Прывітальныя словы:

Пашынскі Мікалай Пятровіч, начальній Упраўлення культуры Віцебскага аблвыканкама.

Тачыла Уладзімір Сцяпанавіч, старшыня Полацкага гарвыканкама.

Лазоўскі Дзмітрый Мікалаевіч, рэктар Полацкага дзяржаўнага універсітэта.

Ільюшонак Мікалай Сяргеевіч, намеснік старшыні Полацкага гарвыканкама.

Мальдзіс Адам Восіпавіч, доктар філалагічных навук, гісторык, ганаровы старшыня Міжнароднай асацыяцыі беларусістаў.

Нікалаеў Мікалай Віктаравіч, доктар філалагічных навук, загадчык аддзела рэдкіх кніг Расійскай нацыянальнай бібліятэкі, старшыня Санкт-Пецярбургскай асацыяцыі беларусістаў, член-карэспандэнт Міжнароднай Акадэміі Навук Еўразіі.

Стамінок Вера Мікалаеўна, генеральны дырэктар выдавецтва «Логос» (Санкт-Пецярбург).

Ладзісава Галіна Пятроўна, дырэктар Музея гісторыі Мінска.

Дзмітрыеў Сяргей Віктаравіч, мастак (Полацк).

Куржалаў Ігар Васільевіч, дызайнер (Полацк).

 

11.30-11.50

Салееў Вадзім Аляксеевіч,

доктар філалагічных навук, прафесар, заслужаны дзеяч культуры РБ. Францыск Скарына — сінтэз культаральных інтэнцый.

 

11.50-12.10

Усовіч Канстанцін Сяргеевіч,

загадчык музея-лабараторыі Ф. Скарыны Гомельскага дзяржаўнага універсітэта імя Ф. Скарыны.

Мовазнаўчая Скарыніяна прафесара У.В. Анічэнкі.

 

12.10-12.30

Парукаў Аляксей Аляксеевіч,

кандыдат філалагічных навук, дацэнт Гомельскага дзяржаўнага універсітэта імя Ф. Скарыны.

 

 

 

Бобрык Уладзімір Андрэевіч,

кандыдат філалагічных навук, дацэнт Гомельскага дзяржаўнага універсітэта імя Ф. Скарыны. Асаблівасці некаторых слоў — тэрмінаў часу ў выданнях Ф. Скарыны.

 

12.30-12.50

Шумовій Алена Уладзіміраўна,

загадчык філіяла Нацыянальнага Полацкага гісторыка-культурнага музея-запаведніка (НПГКМЗ) — Музея беларускага кнігадрукавання . Скарыніяна к. XIX - пач. XX стст. — у фондах НПГКМЗ.

 

12.50-13.10

Пікулік Алена Мікалаеўна,

кандыдат мастацтвазнаўства, дацэнт, старшы навуковы супрацоўнік Інстытута мастацтвазнаўства, этнаграфіі і фальклору імя К.

Крапівы НАН Беларусі. Мастацкая структура магілёўскіх брацкіх кірылічных старадрукаў і традыцыі Ф. Скарыны.

 

13.10-13.30

Флікоп Галіна Аляксандраўна, магістр мастацтвазнаўства. Іканаграфія гравюры кірылічных выданняў у беларускім іканапісе XVII-XVIII стагоддзяў: на матэрыяле твораў з выявамі біблейскіх вобразаў.

 

13.30-14.20

Нікалаеў Мікалай Віктаравіч,

доктар філалагічных навук, загадчык аддзела рэдкіх кніг Расійскай нацыянальнай бібліятэкі, старшыня Санкт-Пецярбургскай асацыяцыі беларусістаў, член-карэспандэнт Міжнароднай Акадэміі Навук Еўразіі.

Прэзентацыя кніг «Беларускі Пецярбург» і «Гісторыя беларускай кнігі. Кніжная культура Вялікага Княства

Літоўскага».

 

14.20-15.00 — перапынак на каву

 

15.00-15.20

Міхайлаў Ігар Уладзіміравіч,

дырэктар Міжканфесіянальнага Хрысціянскага рэлігійнага брацтва «Библейское общество в РБ». Состояние перевода Библии на белорусский язык.

 

15.20-15.40

Грэбенъ Анатолъ Мікалаевіч,

загадчык дабрачынна-асветніцкага аддзела Міжканфесіянальнага Хрысціянскага рэлігійнага брацтва «Библейское общество в РБ».

История библейского общества и его деятельность на современном этапе.

 

15.40-16.00

Вашчанка Аляксандр Пятровіч,

старшы навуковы супрацоўнік Краязнаўчага музея — філіяла НПГКМЗ.

Гісторыя Біблейскага перакладу на беларускую мову ў рэтраспектыве часу.

 

16.00-16.20

Сапега Таццяна Андрэеўна,

загадчык сектара музейнай дзейнасці Нацыянальнай бібліятэкі Беларусі. Гісторыя станаўлення і развіцця музеяў кнігі ў Еўропе.

 

16.20-16.40

Джумантаева Тамара Аляксандраўна,

намеснік дырэктара НПГКМЗ па навуковай рабоце.

Ашуева Вера Яўгенаўна,

старшы навуковы супрацоўнік Музея беларускага кнігадрукавання філіяла НПГКМЗ. Музей беларускага кнігадрукавання: гісторыя і сучаснасць.

 

16.40-17.00

Смірнова Таццяна Рафаілаўна,

старшы навуковы супрацоўнік Дзіцячага музея — філіяла НПГКМЗ.

Художественно-речевая деятельность детей в системе музейно-педагогических занятий. Роль книги в становлении личности.

 

17.00-17.40

Арлоў Уладзімір Аляксеевіч,

пісьменнік

Прэзентацыя кнігі «Ля Дзікага Поля». 18.00 — вячэра ў кафэ «Братчына».

 

10 верасня

 

9.00 — экскурсія ў Спаса-Еўфрасіннеўскі манастыр.

 

11.00-11.20

Талецкая Ірына Іванаўна,

выкладчык-стажор кафедры гісторыі Беларусі Гомельскага дзяржаўнага універсітэта імя Ф. Скарыны.

Кнігавыдавецкая дзейнасць Францыска Скарыны.

 

11.20-11.40

ДукДзяніс Уладзіміравіч, кандыдат гістарычных навук, дацэнт Полацкага дзяржаўнага універсітэта. Першае вучэнне Францыска Скарыны: новыя даныя аб лакалізацыі бернардзінскага кляштару ў горадзе Полацку.

 

11.40-12.00

Лобач Уладзімір Аляксандравіч, кандыдат гістарычных навук, дацэнт Полацкага дзяржаўнага універсітэта. Некаторыя аспекты ментальнасці сярэднявечных палачан (па дадзеных пісьмовых крыніц XVI -XVII стст.).

 

12.00-12.20

Падалінскі Уладзімір Аляксеевіч,

кандыдат гістарычных навук, дацэнт кафедры эканамічнай гісторыі Беларускага дзяржаўнага эканамічнага універсітэта. Соймавае прадстаўніцтва Полацкага ваяводства ў канцы XVI ст.

Спроба аналізу.

 

12.20-12.40

Дзярновіч Алег Іванавіч, кандыдат гістарычных навук, старшы навуковы супрацоўнік Інстытута гісторыі НАН Беларусі. Неапублікаваная паэма Мацея Стрыйкоўскага «Бітва пад Улай» (1564 г.) са збораў Пушкінскага Дому ў Санкт-Пецярбурзе: гістарыяграфічны твор эпохі Адраджэння.

 

12.40-13.00

Хазанава Кацярына Львоўна,

кандыдат філалагічных навук, дацэнт кафедры беларускай мовы Гомельскага дзяржаўнага універсітэта імя Ф. Скарыны. Беларускія моўныя рысы мовы «Ановесці аб Трыстане».

 

13.00-13.20

Сяргеенка Наталля Алегаўна,

спецыяліст па турызму турагенцтва «Сем дарог»,

г. Полацк.

Свята 400-годдзя беларускага кнігадрукавання ў Полацку ў 1925 годзе.

 

13.20-13.40 — падвядзенне вынікаў,

закрыццё.


 

Странник ® 2012 год